Он был предан своему королю, но его солдатская прямолинейность быстро разбилась о мою порочную изощренность. Я не играла с ним в любовь, не вздыхала при луне и не читала стихов Ронсара. Я соблазнила его ледяной властностью. Я позволила ему перешагнуть порог моей спальни, заставив поверить, что этот грубый вояка укрощает саму Ледяную королеву.

Наши встречи были лишены всякой нежности. Пока он с животной, слепой страстью сминал мои простыни, я методично, по капле, вытягивала из него то, что ценилось в Лувре дороже золота и алмазов — информацию.

Однажды ночью, тяжело дыша после близости, он лежал рядом. Я рассеянно перебирала его жесткие, влажные от пота волосы, дожидаясь, когда расслабленность окончательно развяжет ему язык.

— Ваш венценосный брат в бешенстве, мадам, — прошептал гвардеец, прижимаясь губами к моему плечу. — Дворец гудит, как растревоженный улей. Король не спит уже третью ночь, а королева-мать рвет на себе волосы.

— Что же лишило сна нашего повелителя? Очередная морщина на лице Келюса? — лениво и равнодушно спросила я, хотя внутри меня всё натянулось, как тетива арбалета.

И тогда он рассказал мне всё. Эти новости стоили того, чтобы терпеть запах казармы и тяжесть его тела в моей постели.

Политическая карта Франции вновь полыхнула огнем. Шахматные фигуры пришли в движение:

Мятеж Франсуа: Мой брат Алансон не просто скрылся в провинции. Он поднял знамена мятежа, собрав вокруг себя армию «недовольных» — могущественных дворян, уставших от тирании Генриха и засилья его напудренных фаворитов.

Побег Наваррского: Мой законный супруг, который годами мастерски разыгрывал роль покорного пленника и ревностного католика, нанес свой удар. Под предлогом охоты в лесах Санлиса Генрих Беарнский вырвался из-под надзора. Едва оказавшись в безопасности на юге, он публично отрекся от католической мессы, вновь надел маску предводителя гугенотов и бросил открытый вызов короне.

Смертоносный альянс: Самый страшный кошмар матушки Екатерины стал реальностью. Мой брат и мой муж объединились. Католическая оппозиция и протестантские полки слились в единую разрушительную силу.

— Они раскачивают страну, мадам, — голос моего любовника дрогнул, выдавая солдатский страх. — Надвигается новая гражданская война. Говорят, объединенная армия принцев готова идти на Париж.

Я мягко отстранила гвардейца, сославшись на головную боль, и отвернулась к стене. В спальне царил полумрак, и никто не мог увидеть, как мои ярко накрашенные губы изогнулись в широкой, торжествующей улыбке.

Моя изоляция потеряла всякий смысл. Пока Генрих III параноидально запирал меня в клетке, считая корнем всех зол, настоящая буря сорвалась с цепи за стенами столицы. Мой муж и мой брат — два человека, которых я презирала за трусость, но чьи судьбы были намертво связаны с моей, — наконец-то показали зубы.

Они ввергали Францию в пучину новой кровавой бойни, и я точно знала, что будет дальше. Когда заговорят пушки, а королевская казна опустеет, Генриху III понадобятся не истеричные миньоны. Ему понадобятся искусные переговорщики, способные договориться с лидерами мятежников. И тогда тяжелые засовы на моих дверях неминуемо рухнут.

Я прижала ладонь к холодному металлу золотой ладанки на своей груди.

«Слышишь, Жозеф? — беззвучно прошептала я во тьму. — Кровь снова польется рекой. Валуа начинают пожирать сами себя, и я буду смотреть на этот пир из первого ряда».

Глава 39. Фальшивый мир и гасконское лезвие

Осада моей спальни длилась долгие месяцы. Стража у дверей сменялась, замки лязгали, но настоящая жизнь текла за этими толстыми стенами.

Однажды ночью, когда тяжелый, душный мрак опустился на Париж, гобелен с изображением Дианы-охотницы едва заметно дрогнул. Из потайного хода, о существовании которого я даже не подозревала, бесшумно выскользнула долговязая тень.

Это был Шико.

Он не шутил и не улыбался. Его лицо, обычно скрытое под маской ленивой насмешки, было серьезным и сосредоточенным. В руках он держал темный плащ.

— Одевайтесь, мадам, — тихо бросил гасконец, подходя к моей кровати. — У меня есть лошади у Сены и верные люди. Через три дня вы будете в Наварре, вне досягаемости когтей вашего августейшего брата. Мы уходим сейчас.

Я приподнялась на локте, глядя на этого удивительного человека. Он рисковал головой — не просто должностью шута, а самой жизнью, чтобы вытащить меня из этой бархатной тюрьмы. Внутри меня шевельнулось давно забытое чувство теплой благодарности, но мой разум, натренированный матушкой Екатериной, оставался ледяным.

Я медленно покачала головой.

— Еще не время, мой друг, — ответила я, откидываясь на подушки. — Если я сбежу сейчас, я стану просто еще одной беглой пешкой, испуганной женщиной, прячущейся по темным углам. Я покину Лувр только тогда, когда Генрих сам, стиснув зубы, откроет передо мной парадные двери.

Шико долго смотрел на меня своим цепким, пронзительным взглядом, затем усмехнулся, бросил плащ на спинку кресла и исчез в стене так же незаметно, как и появился. Он понял. Мы оба знали, что политический шторм долго не продлится.

И я оказалась права.

Екатерина Медичи, великая ткачиха компромиссов, снова взялась за работу. Увидев, что объединенная армия моего мужа и брата грозит смести династию Валуа с лица земли, она поспешила навстречу мятежникам с золотом, лестью и уступками. В мае 1576 года был подписан знаменитый Эдикт в Болье, который при дворе метко прозвали «Миром Месье». Матушка залила пожар ценой невероятных унижений для короны.

Моя изоляция закончилась. Двери распахнулись. Мятежники получили неслыханные права.

Но самое смешное в этом фальшивом мире было то, как по-разному распорядились победой два главных бунтовщика.

Генрих Наваррский, мой немытый Беарнец, доказал, что под его грубоватой внешностью скрывается ум гениального тактика. Ему хватило мудрости не возвращаться в Париж. Забрав все преференции и свободы, дарованные гугенотам, он остался на Юге, наслаждаясь своей властью и подальше держась от матушкиных ядов и кинжалов. Он был в безопасности.

А вот Франсуа... О, мой глупый, тщеславный брат!

Он явился ко двору как настоящий триумфатор. По условиям мира он получил баснословный удел и новый, сверкающий титул — герцог Анжуйский. Тот самый титул, который когда-то носил нынешний король Генрих III. Франсуа вышагивал по галереям Лувра, распушив хвост, словно павлин, свято веря, что теперь он на равных с монархом.

Его триумф был омерзителен Генриху III. Король скрежетал зубами, глядя на самодовольную, изрытую оспой физиономию младшего брата, но открыто нарушить свежий мирный договор не смел.

И тогда на сцену вышел Шико.

Генрих использовал своего шута как идеально отточенный скальпель, чтобы публично вскрывать гнойники тщеславия Франсуа. Это произошло в Большой зале, при всем дворе. Франсуа, облаченный в расшитый золотом бархат, принимал поклоны придворных, когда Шико, развалившись на ступеньках трона у самых ног ухмыляющегося короля, громко зевнул и потянулся.