— И в чем же состоит мое колдовство, Шико?

— В алхимии, мой мальчик! В чистейшей, черной алхимии! — Шико вскочил на ноги и ткнул пальцем в перекошенные от возмущения лица фаворитов. — Самые мудрые старцы веками бьются в лабораториях, пытаясь превратить свинец в золото. А вы, сир, превзошли их всех! Вы одним щелчком пальцев превращаете обыкновенные постельные грелки в пэров Франции!

В зале повисла звенящая, опасная тишина. Лица Жуайеза и д’Эпернона пошли густыми, бурыми пятнами. Жуайез схватился за эфес шпаги, задыхаясь от ярости.

— Я вырежу тебе язык, мерзавец! — прошипел новоиспеченный герцог.

Но Шико даже не моргнул. Он лениво положил ладонь на рукоять своего тяжелого палаша и посмотрел на фаворита взглядом убийцы, внезапно проступившим сквозь маску паяца.

— Осторожнее с острыми предметами, господин герцог, — ласково мурлыкнул гасконец. — А то неровен час порежете свои новые герцогские кружева. Кто же тогда будет согревать простыни Его Величества?

Генрих громко, истерично расхохотался, тем самым давая понять, что Шико неприкосновенен. Миньонам оставалось лишь проглотить оскорбление, давясь собственной злобой.

Я стояла у мраморной колонны, пряча торжествующую усмешку за развернутым веером. Мой взгляд встретился со взглядом Шико. В этом сумасшедшем доме, где титулы раздавались за красивые глаза, а мертвых забывали быстрее, чем остывал воск на поминальных свечах, только мы вдвоем сохраняли трезвость рассудка. И это знание стоило больше, чем все герцогские короны Франции.

Глава 43. Фламандские миражи и пикардийская замена

В 1578 году, пока Генрих III проливал мраморные слезы над могилами своих миньонов и раздавал герцогские короны новым фаворитам, моего мятежного брата Франсуа в Париже не было. Его амбиции, всегда опережавшие его таланты, наконец-то выплеснулись за пределы Франции. Франсуа обратил свой жадный, бегающий взор на север — во Фландрию.

Нидерланды полыхали восстанием против испанской короны, и мой рябой братец решил, что это его звездный час. Он всерьез вознамерился примерить на свою голову корону герцога Брабантского и стать единоличным повелителем Фландрии. Разумеется, вместе с ним в эти грязные, пропахшие порохом земли отправился и его бессменный шамбеллан, мой цепной хищник — Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз.

Пока Франсуа строил из себя великого полководца в штабных шатрах, плетя интриги с голландскими кальвинистами, Бюсси делал то, что умел лучше всего — сеял смерть и хаос. До меня доходили слухи о том, как мой леопард бросался в атаки на испанские терции с безрассудством дьявола, как рубил головы во фламандских болотах и как, по своему обыкновению, заводил скандальные романы с женами местных бюргеров прямо под носом у их мужей.

Париж без него опустел. Лувр стал казаться мне слишком пресным, слишком надушенным и невыносимо скучным.

Чтобы хоть как-то разогнать эту скуку и заглушить зудящую пустоту, я завела себе нового любовника. Это был молодой лейтенант королевской гвардии, прибывший ко двору откуда-то из глухой Пикардии. Имя его не стоило того, чтобы заносить его в мемуары или память, поэтому для себя я называла его просто — «Пикардиец».

Он был молод, здоров, как бык, и столь же обделен интеллектом. В нем не было ни капли той извращенной, пугающей грации, которой обладал Бюсси. Пикардиец был груб, но это была не изощренная, доминирующая грубость хищника, а тяжелая, животная неуклюжесть.

Когда он проникал в мои покои, он сбрасывал свой форменный колет с поспешностью голодного пса, дорвавшегося до куска мяса. Его руки, привыкшие сжимать тяжелую алебарду, оставляли на моей белой коже широкие синяки, но он делал это не из садистского удовольствия, а просто потому, что не умел рассчитывать силу. Он брал меня с прямолинейностью тарана, пробивающего крепостные ворота, громко дыша и заливая мое лицо липким солдатским потом.

Я позволяла ему это. Я закрывала глаза, впивалась ногтями в его широкие, покрытые веснушками плечи и представляла, что это не неуклюжий провинциал, а другой мужчина.

Но это была лишь временная замена. Дешевое, колючее сукно вместо опасного, струящегося бархата.

После наших встреч Пикардиец засыпал мгновенно, храпя на моих шелковых подушках, как уставший грузчик в таверне. А я лежала без сна, глядя в темный балдахин кровати, и чувствовала, как внутри меня растет глухое, холодное раздражение.

Я скучала по своему леопарду.

Мне до одури не хватало его запаха — смеси крови, мускуса и дорогого анжуйского вина. Мне не хватало его циничных, ядовитых рассказов на измятых простынях, его убийственной, расчетливой жестокости, с которой он вминал меня в матрас, заставляя забыть обо всем на свете. Пикардиец был всего лишь живым инструментом, брошенным в клетку к скучающей королеве. Он мог утолить голод тела, но был абсолютно неспособен накормить моих внутренних демонов.

Я касалась пальцами золотой ладанки на груди и думала о холодной Фландрии.

«Возвращайся скорее, Бюсси, — мысленно приказывала я, морщась от храпа гвардейца. — Этот двор гниет от интриг напудренных мальчишек, а я смертельно устала от дилетантов. Возвращайся, мой монстр. Ледяная королева снова жаждет твоих когтей».

Глава 44. Смерть Бюсси

Иногда мне кажеться, что Смерть — это самый верный и преданный из всех моих фаворитов. Мужчины, которые прикасались к моему телу, которые вдыхали аромат моих волос и клялись мне в вечной верности, один за другим отправлялись на свидание к палачу или становились добычей наемных убийц. Мое ложе было проклято. Тот, кто ложился на него, неизбежно примерял на себя саван.

Новости о гибели Луи де Бюсси д’Амбуаз пробили толстые стены моей луврской тюрьмы в конце августа 1579 года. К тому времени мое жесткое заложничество было слегка смягчено — король Генрих III, увязший в новой войне, вернул мне видимость свободы, позволив выходить в сад и принимать редких гостей. Но это было лишь очередным лицемерием. Они просто сменили железную клетку на шелковую нить, которая душила ничуть не хуже.

В тот душный, грозовой день Жилонна вошла в мою спальню без подноса с утренним шоколадом. Ее лицо было бледным, как каррарский мрамор, а губы мелко дрожали. Она не плакала — она была слишком напугана.

— Мадам... — прошептала она, опускаясь на колени прямо у порога. — Месье де Бюсси... Его больше нет.

Внутри меня что-то оборвалось и с глухим стуком упало на дно души. Мой леопатд. Мой неистовый, дикий Бюсси, который брал мое тело с яростью штурмующего крепость солдата, погиб.

— Как? — мой голос прозвучал до странности ровно, словно я спрашивала о погоде за окном. Ледяная маска, которую я ковала годами, снова приросла к моему лицу.

— Это была ловушка, мадам, — Жилонна схватила меня за подол платья, пряча лицо в складках черного бархата. — Граф де Монсоро... Он узнал о связи своей жены, Франсуазы, с месье де Бюсси. Говорят, сам король Генрих III тайно передал графу перехваченное письмо Бюсси, где тот хвастался своей победой над «дикой ланью Монсоро». Граф заставил жену написать Луи записку с приглашением на ночное свидание в замок Анкре...

Я закрыла глаза, и перед моим мысленным взором мгновенно встала эта картина. Бюсси, наглый, самоуверенный, презирающий любую опасность, скачет по ночной дороге, предвкушая жаркие объятия женщины. Он не взял с собой охрану — бретеры его уровня считают, что одного их имени достаточно, чтобы разогнать стаю крыс. Какая непростительная, самоубийственная гордость.

— Рассказывай всё, — приказала я, чувствуя, как в груди начинает разгораться знакомый, душный огонь не нависти к брату-королю. — До мельчайших кровавых подробностей.

— Его ждали, мадам, — всхлипывая, продолжала камеристка. — Едва он переступил порог комнат Франсуазы, двери заблокировали. Из темноты выскочили десятеро наемников графа Монсоро, закованных в железо. Но месье Бюсси... О, он дрался как сам Дьявол! Он забаррикадировал дверь столом, выхватил шпагу и кинжал. В узком коридоре он один сдерживал всю эту свору.