Луиза сносила все его капризы с безграничным, овечьим терпением, превратившись в красивую куклу-манекен. Из-за этих нелепых парикмахерских проволочек венчальная месса, которую вел кардинал де Бурбон, началась только после полудня, когда весь двор уже валился с ног от усталости и голода.

Я смотрела на эту невинную, святую простоту, стоящую у алтаря, и чувствовала глухое, непреодолимое раздражение.

Накануне их возвращения в Париж мы с Генрихом столкнулись в галерее. Я не стала стесняться в выражениях. Мой голос был пропитан ядом.

— Как же это лицемерно, сир, — процедила я, преградив ему путь. Мои глаза сверлили его напудренное лицо. — Вы угрожали мне смертью, вы смешивали меня с грязью и не разрешали спать с лотаринжцем, когда я любила Гиза. А теперь вы сами тащите в свою постель его родственницу, чтобы наделать детей лотарингской крови!

Генрих лишь скривил губы, обмахнулся веером и прошел мимо, оставив за собой шлейф тяжелого мускуса. Он знал, что я права. Луиза приходилась троюродной сестрой моему первому возлюбленному, герцогу де Гизу. То, что было смертным грехом для Маргариты Валуа, стало государственным благом для короля Генриха.

С появлением Луизы в Лувре пропасть между мной и остальным двором стала еще шире.

Для этой набожной, скромной, постоянно молящейся женщины мой образ жизни был пугающим, непонятным и глубоко аморальным. Она шарахалась от меня, как от прокаженной, осеняя себя крестным знамением каждый раз, когда видела меня в окружении молодых фаворитов или слышала мой резкий, циничный смех.

Я отвечала ей взаимностью. Для меня, женщины, читавшей Платона в оригинале, писавшей стихи и привыкшей вести политические игры наравне с мужчинами, эта тихая, бессловесная королева была абсолютно неинтересной «серой мышкой». В ней не было ни страсти, ни ума, ни собственного политического веса. Она была лишь красивой витриной для моего брата.

Я смотрела, как она молится в часовне, и думала: «Бедная, глупая девочка. Ты думаешь, что попала в рай. Но ты даже не представляешь, какие демоны окружают твой трон. Твои молитвы не спасут ни тебя, ни твоего мужа, когда этот замок снова потребует крови».

Глава 32. Яд насмешек и веревка для брата

К осени 1575 года Лувр окончательно превратился в террариум, где змеи уже не просто шипели друг на друга, но начали сплетаться в смертельные клубки. В центре этой ядовитой возни оказался мой младший брат — Франсуа, герцог Алансонский.

После смерти Карла IX и восшествия на престол Генриха III, Франсуа, как следующий в очереди на корону, стал естественным центром притяжения для «недовольных» — могущественной оппозиционной партии. Но амбиции моего брата всегда превосходили его таланты, а внешность была злой насмешкой природы над королевской кровью. Маленький, с бегающим, трусливым взглядом и лицом, глубоко изрытым оспой, он вызывал у нового короля и его свиты лишь высокомерное презрение.

Генрих III, окруженный своими блестящими, напудренными и смертоносными «миньонами», не упускал ни единого шанса унизить младшего брата. Эти изнеженные юноши — Келюс, Можирон, д’О — чувствуя свою абсолютную безнаказанность, превратили жизнь Франсуа в сущий ад. Они громко обсуждали его прыщи, неуклюжую походку и политическую ничтожность.

— Посмотрите, господа, — жеманно тянул Келюс, обмахиваясь кружевным платочком, когда Франсуа входил в залу. — Жаба снова надела бархат и возомнила себя принцем. Как думаете, если мы поцелуем Его Высочество, он превратится в человека или просто покроется новой сыпью?

Миньоны взрывались визгливым хохотом, а Генрих лишь снисходительно улыбался, поглаживая левретку на своих коленях.

Екатерина Медичи, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, отчаянно пыталась склеить разваливающуюся семью, но тщетно. Франсуа дошел до той точки кипения, когда страх сменяется безрассудством. Развязка наступила сентябрьским вечером, во время одного из пышных маскарадных балов.

Один из фаворитов короля, разгоряченный вином, подошел к Франсуа вплотную и бросил ему в лицо неслыханное, грязное оскорбление. Миньон издевательски поклонился и отвернулся спиной к принцу крови, показывая, что считает его пустым местом. Франсуа резко развернулся и покинул залу.

Спустя час, когда я уже сняла тяжелое бальное платье и сидела в своих покоях, дверь резко распахнулась. На пороге стоял Франсуа. Его трясло. Лицо пошло красными пятнами ярости и загнанного ужаса.

— Марго, — хрипло выдохнул он, бросаясь ко мне. Он вцепился в подлокотники моего кресла, дыша мне в лицо вином и потом. — Ты должна мне помочь. Я больше не могу терпеть. Сегодня они меня оскорбляют, завтра Келюс просто воткнет мне кинжал в спину по приказу Генриха! Умоляю, помоги мне сбежать!

Я медленно отложила костяной гребень. Моя рука рефлекторно коснулась золотой ладанки на груди. В моей памяти мгновенно всплыли Консьержери, кровь на Гревской площади и отрубленная голова моего ангела.

— Вы просите о помощи, Франсуа? — мой голос прозвучал в тишине комнаты, как треск ломающегося льда. — Вы, чья жалкая трусость отправила Жозефа де Ла Моля на плаху? Вы предали нас в Сен-Жермене, спасая свою никчемную шкуру, а теперь смеете приползать ко мне, когда припекло вам?

Он съежился, отводя глаза.

— Я знаю... я виноват перед тобой, сестра, — забормотал он, едва не плача. — Но если я останусь, Генрих меня уничтожит! Мы же одной крови!

Я смотрела на этого жалкого, оспорябленного принца, и в моей голове молниеносно выстраивалась шахматная партия. Если Франсуа останется здесь, он будет вечно глотать пыль из-под сапог королевских миньонов. Но если он сбежит... свободный Алансон, оказавшийся за пределами Лувра, возглавит мятеж. Это будет означать гражданскую войну. Генрих III потеряет покой, а матушка сойдет с ума от ужаса.

Они сами выковали из меня Ледяную королеву. Теперь пришло время насладиться плодами их трудов. Хаос был мне выгоден.

— Встаньте с колен, Франсуа. Вы портите мне ковер, — холодно процедила я, поднимаясь с кресла. — Я помогу вам бежать. Но не ради нашей крови и тем более не из сестринской любви. Я делаю это для того, чтобы вы стали костью в горле нашего августейшего брата.

Мой план был дерзким и простым. Двери Лувра охранялись, но окна моих покоев выходили в пустой, темный ров. Я приказала Жилонне достать самую крепкую и длинную веревку, которую мы использовали для перевязки тяжелых сундуков.

Той же ночью мы втроем привязали конец веревки к тяжелой дубовой балке у окна. Франсуа, накинув темный плащ, перелез через подоконник. Его руки тряслись так сильно, что я боялась, он сорвется вниз и сломает себе шею.

— Держитесь крепче, Ваше Высочество, — прошептала я, глядя на него сверху вниз. — И постарайтесь не предать тех, кто ждет вас за стеной. Во второй раз я веревку не подам.

Он скрылся во тьме. Вскоре снизу донесся глухой стук — Франсуа благополучно приземлился, а затем растворился в ночи, где его уже ждали верные люди с оседланными лошадьми. Я втащила веревку обратно в комнату и бросила её в горящий камин.

Наутро Лувр проснулся от истошных криков. Матушка металась по своим покоям, осознавая катастрофу. Генрих, побледневший от ярости, раздавал приказы поднять конную гвардию, чтобы перехватить беглеца.

Я стояла у окна, спокойно наблюдая за суетой во внутреннем дворе. Мои братья начали открыто жрать друг друга. Я отомстила за унижения, пустив в ход их же собственную ненависть. Здание Валуа дало фатальную трещину, и я, улыбаясь, смотрела, как оно начинает рушиться.

Глава 33. Луи де Бюсси

Если Жозеф был моим ангелом, распятым на дыбе Консьержери, то Луи де Клермон, сеньор де Бюсси д’Амбуаз, явился из самого пекла. Он не просил любви — он требовал поклонения, беря от жизни всё с грацией голодного леопарда. Первый бретёр Франции, любимец моего ничтожного брата Франсуа Алансонского, Бюсси ходил по Лувру так, словно этот дворец построили лишь для того, чтобы подчеркнуть блеск его фамильного герба.