— Мы оба проданы, сир, — ледяным тоном ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Только я стою триста тысяч экю, а вы — всего лишь кусок пергамента с королевской печатью.

Он усмехнулся, обнажив крепкие, белые зубы, и вдруг сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Его шершавая, мозолистая рука легла на мою талию, грубо, по-собственнически сдавив жесткий шелк платья.

— Вы злитесь, Марго, — прохрипел он мне в самое ухо. — Это хорошо. Злость — горячее чуство. Оно нам понадобится. Думаете, мне приятно брать в жены католическую шлюху, о похождениях которой шепчется весь Париж? Думаете, я не знаю про Гиза?

Мое сердце оборвалось, но лицо осталось неподвижным. Я даже не моргнула.

— Вы верите дворцовым сплетням, сир? — ядовито спросила я. — Для короля это признак слабоумия.

Он рассмеялся, и его рука сильнее сжала мою талию, так, что китовый ус корсета больно впился мне под ребра.

— Мне плевать на вашу невинность, мадам, — жестко, без тени улыбки сказал Генрих Наваррский. — Мне нужна корона. И если для того, чтобы удержать ее на своей голове, мне нужно лечь в постель с дьяволом в юбке, я сделаю это с радостью. Мы с вами теперь в одной лодке, Марго. И если она пойдет ко дну, мы утонем вместе. Постарайтесь не пробить дно своими шпильками.

Он резко отпустил меня, повернулся на каблуках и, прихрамывая, вышел из зала.

Я осталась стоять одна посреди пустой комнаты, где только что продали мою жизнь. Мухи продолжали жужжать над остатками сургуча на столе. В этот момент я окончательно похоронила все свои девичьи иллюзии. Любовь, нежность, свобода — все это сказки для простолюдинов. Сдесь, на вершине мира, есть только голый расчет, золото и кровь.

Я выпрямила спину. Если я пешка, то я стану той пешкой, которая дойдет до конца доски и превратится в королеву. Я выживу. На зло матери, на зло безумному Карлу, на зло этому смердящему беарнцу.

Я подошла к дверям. За ними меня ждала свадьба, которая войдет в историю как самое кровавое венчание во всей христианской истории. Но тогда я просто расправила складки своего золотого платья и шагнула на встречу судьбе. Ни кому не позволено видеть слабость дочери Франции.

Глава 11. Венчание без согласия

Восемнадцатое августа 1572 года. Этот день впечатался в мою память запахом плавящегося воска, раскаленной на солнце пыли и кислого пота тысяч людей, запрудивших площади Парижа. Воздух был таким густым и горячим, что кажется, его можно было резать кинжалом.

С самого рассвета меня готовили к алтарю. Мое свадебное платье весило, должно быть, целую тонну. Это был жесткий панцирь из синего бархата, расшитый золотыми лилиями и усыпанный таким количеством жемчуга и бриллиантов, что мне было тяжело дышать. Огромный шлейф из горностая тянулся за мной, словно хвост убитого зверя. На мою голову водрузили тяжелую корону, и ее золотой обод немилосердно давил на виски. Я смотрела в зеркало и видела не счастливую невесту, а богато украшенную жертву, которую ведут на заклание языческому богу.

Мое лицо было похоже на алебастровую маску. Ни одной эмоции. Ни одной слезинки. Я запретила себе чувствовать.

Венчание не могло проходить внутри собора Нотр-Дам. Мой жених был еретиком, и католическая церковь отказывалась пускать его под свои священные своды для совершения таинства. Поэтому для нас выстроили специальный деревянный помост прямо на паперти, перед главными вратами.

Когда я ступила на этот помост, толпа внизу взревела. Это был странный рев — смесь восторга, любопытства и затаенной ненависти. Сдесь, под палящим августовским солнцем, собралась вся Франция. По одну сторону стояли католики — в шелках, бархате и золоте, благоухающие мускусом. По другую — гугеноты. В своих темных, строгих одеждах они походили на стаю голодных воронов, зорко следящих за каждым нашим движением. Напряжение между ними было таким, что от случайной искры мог вспыхнуть весь Париж.

Генрих Наваррский ждал меня у алтаря. Ради такого случая он сменил свой потертый кожаный колет на роскошный наряд из светлого атласа, но это не сделало его похожим на принца из сказки. Он потел. Крупные капли катились по его загорелому, обветренному лицу, а в его темных глазах металась настороженность загнанного в угол зверя.

Церемонию вел кардинал де Бурбон. Старик монотонно читал латинские молитвы, его голос тонул в гуле толпы. Жара становилась невыносимой. Корсет впивался мне в ребра, пот струйками стекал по спине под тяжелым бархатом. Я чувствовала, что еще немного — и я просто упаду в обморок.

И вот настал момент истины. Кардинал повернулся ко мне.

— Согласны ли вы, Маргарита де Валуа, взять в законные мужья Генриха де Бурбона, короля Наваррского?

Над помостом повисла мертвая, звенящая тишина. Даже ветер перестал трепать знамена. Тысячи глаз уставились на меня. Моя мать, стоявшая в первом ряду, впилась в меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.

А я молчала.

Мое горло сжало спазмом. Я смотрела на этого чужого, пропахшего лошадьми и чесноком мужчину, и вся моя королевская гордость взбунтовалась. Я не могла сказать "да". Это слово означало бы мое окончательное поражение, признание того, что я — лишь кусок мяса, проданный за триста тысяч экю. Я стояла, упрямо сжав накрашенные кармином губы, и смотрела прямо перед собой.

Секунды текли, как густая смола. Кардинал растерянно переводил взгляд с меня на короля Карла. По толпе пробежал недовольный шепоток. Генрих Наваррский нахмурился, его рука инстинктивно дернулась к эфесу шпаги.

Внезапно сзади ко мне подошел Карл. От него несло винным перегаром и безумием. Он встал прямо за моей спиной.

— Отвечай, маленькая дрянь, — прошипел он мне в самое ухо так, чтобы ни кто не услышал.

Я не шелохнулась.

Тогда Карл поднял свою тяжелую руку и с силой, наотмашь, ударил меня ладонью по затылку.

Удар был таким резким, что моя голова непроизвольно дернулась вперед. Тяжелая корона больно впилась в лоб, а шея хрустнула. Это выглядело как глубокий, покорный кивок.

— Она согласна! — радостно, с истеричной ноткой выкрикнул Карл IX, обращаясь к кардиналу.

Кардинал облегченно вздохнул и торопливо закончил обряд. Нас объявили мужем и женой. В этот миг я поняла, что меня изнасиловали прямо здесь, на глазах у всего Парижа. Не физически, но морально. Мое согласие было выбито силой.

После венчания я, как добрая католичка, отправилась внутрь собора слушать мессу. Мой муж остался стоять на улице, меряя шагами деревянный помост, как цепной пес. Это было абсурдно, смешно и страшно одновременно. Мы были единой плотью по закону, но нас разделяли каменные стены, религия и реки пролитой крови.

Вечер принес избавление от жары, но не от унижения.

Брачная ночь. Во всех романах, которыми зачитывались глупые фрейлины, это было время нежных поцелуев, робких вздохов и сладкого соединения любящих сердец. Для меня это была деловая сделка по передаче имущества в эксплуатацию нового владельца.

Меня раздели, сняли тяжелый панцирь платья, расчесали волосы и уложили на огромную кровать под балдахином красного бархата. Постельное белье пахло свежей лавандой, но меня тошнило. Я лежала в тонкой батистовой сорочке, глядя в потолок, и ждала.