Я поняла, что человеческая плоть слаба, уродлива и смертна. Что даже самая пылкая любовь и самая искренняя вера врятли стоят больше, чем кусок гниющего мяса. Что любить в этом мире — значит подставить свое горло под нож.

Может быть, именно поэтому я так жадно искала плотских утех, бросаясь из объятий одного любовника в объятия другого? Может быть, в этих жарких, влажных, задыхающихся от страсти сплетениях тел, в мимолетной боли укусов и царапин я пыталась заглушить тот самый крик отца, который до сих пор звучит в моей голове? Я брала от мужчин их силу, их соки, их страсть, чтобы доказать самой себе, что я еще жива. Что я не гнию на парадном ложе, как тот, кто дал мне жизнь.

Я подкидываю в камин еще одно полено. Искры взмывают вверх, как маленькие, злые души убитых еретиков. Господь, наверное, смотрит на нас сверху и смеется. А если не смеется, значит, Он так же слеп, как был мой отец в свои последние часы. Осколок копья поразил не только глаз короля Генриха Второго. Он вонзился в самое сердце Франции. И эта рана до сих пор кровоточит, источая смрад, к которому я, королева Марго, так привыкла, что он стал моими любимыми духами.

Глава 9. Смерть королевы

Жанна д'Альбре, королева Наваррская и мать моего будущего мужа, приехала в Париж не как гостья, а как инквизитор. Если мой жених казался мне неотесанным горным медведем, то его мать была настоящей фанатичной волчицей, тощей, больной и безжалостной.

Когда я впервые увидела ее, мне показалось, что в сверкающие, пропитанные духами залы Лувра внесли старый, изъеденный древоточцем гроб. Жанна носила только грубую черную шерсть, презирая шелк и кружева. Ее лицо, изможденное чахоткой и постоянными постами, было пепельно-серым, а губы превратились в тонкую, бескровную линию. Она смотрела на наш двор, на декольте фрейлин и расшитые золотом гульфики кавалеров с таким не скрываемым отвращением, словно оказалась в самом центре преисподней, среди извивающихся блудниц и демонов.

Наша первая личная встреча проходила в покоях королевы-матери. Жанна долго, бесцеремонно изучала меня своими колючими, фанатичными глазами. Она смотрела не на принцессу, не на девушку, а на племенную кобылу, которая должна была выносить наследников для ее драгоценного протестантского дела.

— Она слишком накрашена, мадам, — сухо, сопровождаемая тяжелым, булькающим кашлем, произнесла Жанна, обращаясь к моей матери. — Под этим слоем флорентийской пудры врятли можно разглядеть ее истинное лицо. И этот корсет… он деформирует внутренности. Как она будет рожать здоровых детей, если ее грудная клетка сдавлена, как в испанском сапоге?

Я вспыхнула от негодования, но мать лишь мягко, по-змеиному улыбнулась.

— Ах, моя дорогая сестра, — пропела Екатерина Медичи своим самым сладким голосом, от которого у меня обычно мороз пробегал по коже. — Молодость так любит украшать себя. Маргарита — цветок нашего двора. Но уверяю вас, ее бедра достаточно широки, а кровь — горяча. Она подарит Наварре прекрасных принцев.

Жанна презрительно фыркнула и приложила к губам простой батистовый платок. На белой ткани осталось розоватое пятно крови из ее гниющих легких.

Не нависть между нами вспыхнула мгновенно. Я ненавидела ее аскетизм, ее пуританскую злобу и то, как она смотрела на меня — как на грязную католическую девку, недостойную ее сына. Она же видела во мне воплощение всех пороков дома Валуа. Но политика связала нас крепче любых цепей. Жанна приехала в Париж, чтобы торговаться за условия брачного контракта, и моя мать уступала ей шаг за шагом, усыпляя ее бдительность своей елейной покорностью.

Екатерина Медичи умела ждать. Она плела свою паутину медленно.

Я помню тот день, когда мать решила сделать Жанне подарок. Это было так трогательно, так изысканно.

— Мадам, — сказала Екатерина, когда после очередных изнурительных переговоров Жанна собралась уходить. — Парижский воздух так дурно влияет на вашу грудь. Вы кашляете. Я приказала моему личному парфюмеру, мэтру Рене, изготовить для вас особенные перчатки. Тончайшая испанская кожа, пропитанная целебными эссенциями, которые облегчат ваше дыхание.

В руках матери лежала шкатулка из черного дерева. Она открыла ее. На красном бархате покоились перчатки удивительной красоты. От них исходил сильный, дурманящий аромат. Это был запах амбры, флердоранжа и чего-то еще… чего-то тяжелого, сладковато-металлического, от чего у меня на мгновение закружилась голова.

Жанна д'Альбре, презиравшая роскошь, все же была женщиной. И она, как наивная дура, приняла этот дар. Она сама натянула их на свои сухие, костлявые пальцы, глубоко вдыхая аромат.

— Вы очень добры, мадам, — сухо поблагодарила она, и это были последние слова, которые она сказала моей матери.

Через три дня королева Наваррская слегла.

Сначала говорили, что парижская сырость окончательно добила ее слабые легкие. Потом поползли шепотки о плеврите. Жанна кричала от боли. Ее агония была страшной, она задыхалась, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Врачи пускали ей кровь, ставили банки, но ей становилось только хуже. Ее рвало желчью и кровью.

Она умирала пять дней. И на пятый день, душным июньским утром, ее не стало.

Когда весть о ее смерти разнеслась по Лувру, двор замер. Гугеноты были в панике, подозревая отравление, но лекари, купленные золотом моей матери, в один голос клялись, что королеву свел в могилу запущенный абсцесс в легких.

Мне было страшно. Липкий, холодный ужас сковал мои внутренности. Я должна была увидеть это своими глазами, что бы понять, с чем мне предстоит жить дальше.

Вечером, подкупив стражу, я пробралась в Отель-де-Конде, где лежало тело Жанны. В комнате царил полумрак, горели лишь высокие восковые свечи у изголовья кровати. Воздух был тяжелым, спертым. Пахло уксусом, ладаном и сладковатым запахом гниющей плоти.

Я подошла к постели на не гнущихся ногах.

То, что лежало на смятых простынях, врятли можно было назвать человеком. Тело Жанны д'Альбре, и без того худое, высохло, превратившись в обтянутый кожей скелет. Но страшнее всего был цвет. Ее лицо, шея и обнаженные руки стали не естественно темными, цвета сливовой падалицы или запекшейся крови. Кожа пошла жуткими багрово-черными пятнами, словно ее жгли на медленном огне изнутри. Губы почернели и вздулись, обнажив десны, из-за чего казалось, что мертвечиха скалится в предсмертной усмешке.

От трупа исходил такой невыносимый, резкий смрад разлагающихся внутренностей, что меня едва не стошнило прямо на ковер. В ядах мэтр Рене был гениален, но они превращали плоть в гниющую жижу с ужасающей скоростью.

И тут мой взгляд упал на столик у кровати. Там, рядом с молитвенником и медным распятием, лежала та самая пара изысканных перчаток. Тонкая кожа слегка сморщилась, словно впитав в себя пот и агонию своей владелицы. И от них все еще исходил тот самый тяжелый, сладковато-металлический аромат, перебивающий даже запах смерти.

Я отшатнулась от кровати, зажав рот рукой.

— Она выглядит неважно, не правда ли?

Голос раздался из темного угла комнаты. Я вздрогнула и резко обернулась. В кресле, сливаясь с тенями, сидела Екатерина Медичи. На ней было обычное черное платье. В руках она держала четки, медленно, с легким костяным щелчком перебирая бусины.

— Мадам… — прохрипела я, чуствуя, как подкашиваются колени. — Вы… вы здесь?

— Я пришла помолиться за упокой души моей дорогой сестры, — спокойно, без тени эмоций ответила мать. Она встала и медленно подошла ко мне. В свете свечей ее бледное, одутловатое лицо казалось маской из алебастра.

Она посмотрела на почерневший, воняющий труп Жанны с таким же безразличием, с каким кухарка смотрит на ощипанную курицу перед тем, как бросить ее в котел.

— У нее были такие слабые легкие. Какая трагедия, — вздохнула Екатерина, перекрестив труп. Затем ее тяжелый взгляд остановился на мне. Она видела мой животный ужас. Она видела, как меня трясет.