Я промолчала, не сводя глаз с Генриха.

Матушка всегда учила нас скрывать свои истинные желания. Но Генрих, взойдя на трон, решил, что абсолютная власть дает ему право на абсолютную откровенность. Его любовь к мужчинам, которую он в юности еще пытался маскировать увлечениями придворными дамами, теперь вырвалась наружу с бесстыдством рыночной девки.

Его окружала свита «миньонов» — Келюс, Можирон, д’Эпернон, Сент-Люк. Стая породистых, невероятно красивых и бесконечно жестоких юношей. Они носили огромные гофрированные воротники, из-за которых их головы казались отделенными от туловища, и благоухали фиалкой сильнее, чем шлюхи с улицы Сен-Дени. Но пусть их напудренные лица не обманывают вас — под этими бархатными колетами скрывались безжалостные убийцы, лучшие бретеры Парижа.

Я смотрела, как Генрих подошел к Келюсу. Король Франции — помазанник Божий, женатый на скромной Луизе Лотарингской, — на глазах у всего двора нежно провел рукой по завитым кудрям своего фаворита. В его взгляде, устремленном на этого юношу, было столько голодной, неприкрытой, животной страсти, что мне на мгновение стало душно. Он любил их. Он сходил по ним с ума. Позже, когда кто-то из них погибнет на дуэли, Генрих будет рыдать над их телами, как безумная вдова, собственноручно срезать их светлые локоны и целовать мертвые губы.

Какая жестокая, извращенная ирония судьбы.

Я, женщина, рожденная с мягким сердцем, была вынуждена вытравить из себя всю слабость, надеть ледяную броню и научиться мыслить, как жестокий, расчетливый мужчина, чтобы просто выжить. А он, мужчина, рожденный с властью над миром, отчаянно пытался убежать от своей природы, прячась в женские платья, корсеты и духи. Мы оба были узниками своих тел и своей судьбы.

Генрих обернулся и, словно почувствовав мой взгляд, посмотрел на галерею. Его глаза, обведенные черной краской, встретились с моими. В них не было смущения. В них был вызов. «Да, я таков, — говорил этот взгляд. — Я король, и я буду носить кружева, пока мои враги гниют в темницах».

Я отвернулась и пошла прочь по темным коридорам Лувра. Династия Валуа гнила заживо. Наш род заканчивался не грохотом пушек и не великими свершениями. Он заканчивался запахом мускуса, шелестом женских юбок на мужских бедрах и звоном серег в ушах последнего, обезумевшего от собственной безнаказанности короля. И в этом маскараде смерти мне оставалось лишь быть безмолвной зрительницей, дожидающейся, когда опустится финальный занавес.

Тайная глава. Изнанка ненависти

В глазах всего Лувра мы были заклятыми врагами.

Когда я, затянутая в глухой черный бархат и ослепительно бледная, проходила по галереям, Шико непременно отпускал мне вслед какую-нибудь ядовитую шутку. Он разваливался на табурете у ног Генриха III, жонглируя апельсинами, и громко, так, чтобы слышала вся свита, тянул своим раскатистым гасконским говором:

— Сир, прикажите принести жаровни! От вашей августейшей сестрицы несет таким арктическим холодом, что у меня в кубке замерзает вино. Говорят, вместо сердца у нее кусок горного хрусталя!

Я не оставалась в долгу. Останавливаясь, я смеривала его ледяным, уничижительным взглядом и бросала в ответ:

— А вам, месье шут, стоило бы меньше пить. Впрочем, чего еще ожидать от гасконского мужлана, чей ум так же изношен, как и подошвы его сапог.

Генрих III истерично хохотал, миньоны хихикали в надушенные платочки. Двор упивался нашей враждой. Никто из этих накрашенных павлинов не догадывался, что каждый наш публичный выпад был лишь искусно отрепетированной пьесой. Маскировкой, скрывавшей единственную настоящую дружбу в этом змеином гнезде.

Мы поняли друг друга без слов, столкнувшись однажды ночью в библиотеке, куда оба пришли искать не книги, а одиночество. Мы были двумя самыми умными и самыми одинокими хищниками во дворце. Я — королева, вынужденная играть роль бездушной стервы, чтобы выжить. Он — блестящий дворянин и смертоносный бретер, вынужденный носить маску дурака, чтобы сохранить жизнь своему королю.

Наша дружба вспыхнула внезапно, как искра от удара кресала о кремень. И, по извращенным законам Лувра, где любой союз традиционно скреплялся в постели, мы решили закрепить этот альянс так же.

Это была ошибка. Самая нелепая и откровенная ошибка в моей новой, расчетливой жизни.

Той ночью он проскользнул в мои покои через потайную дверь. Без дурацких ужимок, сбросив маску паяца. Обычный мужчина — жилистый, с телом, испещренным шрамами от старых военных ран. Когда мы оказались на шелковых простынях моей кровати, произошло то, чего я никак не ожидала.

Гасконец, рубивший врагов насмерть, оказался нежным.

Он гладил мои плечи, его губы касались моей шеи бережно, почти с благоговением. Он искал в моих глазах отклик, он хотел медленной, тягучей ласки. Он пытался разбудить во мне женщину, спрятанную под ледяной броней.

Но каждое его нежное прикосновение вызывало во мне глухое, паническое отторжение. Нежность принадлежала Жозефу де Ла Молю. Ласковые поцелуи были похоронены вместе с его отрубленной головой в саду аббатства. Я не могла, не имела права чувствовать это снова — потому что за нежностью всегда следовала невыносимая боль потери.

Мне нужен был другой секс. Грубый. Злой. Унизительный.

Я хотела, чтобы мужчина вмял меня в матрас, чтобы его пальцы оставляли синяки на моих запястьях, чтобы он брал меня жестко, без слов и сантиментов. Я хотела чувствовать себя слабой, раздавленной жертвой. Физическая боль и грубость были единственным способом заглушить ту черную, грызущую пустоту внутри. Только превратившись в кусок мяса, в покорную куклу, которую ломают, я могла на несколько минут забыть о том, кто я есть.

Я впилась ногтями в его спину, пытаясь спровоцировать его.

— Жестче, гасконец, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Ты мужчина или один из миньонов моего брата? Сделай мне больно!

Шико замер. Он посмотрел на меня своим умным, пронзительным взглядом, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего — понимание и жалость. Он разгадал мою психопатию. Несмотря на свою смертоносность, Жан-Антуан д’Анжлер не был садистом. Он отказывался причинять боль женщине, которую уважал, и отказывался играть роль палача для моих внутренних демонов.

Наш акт завершился быстро, скомкано и оставил после себя лишь чувство неловкости. Страсти не случилось. Мы были как два несовпадающих механизма, чьи шестеренки скрежетали, не находя сцепления. Ему была отвратительна моя тяга к саморазрушению, а мне была невыносима его неуместная человечность.

Мы отстранились друг от друга. Я молча натянула на плечи пеньюар из тонкого кружева, чувствуя холод ночного воздуха. Шико, не говоря ни слова, натянул рубашку и застегнул колет, снова превращаясь в неуязвимого шута.

Я посмотрела на него. Вся неловкость ситуации вдруг показалась мне до того абсурдной, что лед внутри меня треснул. Я рассмеялась — тихо, искренне, без капли яда.

— Мы будем друзьями, месье Шико, — улыбнулась я, поправляя растрепавшиеся волосы. — Ты хорош в других делах.

Шико облегченно выдохнул, и на его лицо вернулась привычная лукавая усмешка. Он взял мою руку и галантно, с достоинством истинного дворянина, поцеловал кончики моих пальцев.

— Клянусь честью, мадам, это был худший бой в моей жизни, — усмехнулся он. — Обещаю впредь служить вам исключительно шпагой и умом. А постельные баталии оставим тем, кто умеет наслаждаться вашими ледяными шипами.

Мы расстались на рассвете, проникнувшись еще большим уважением друг к другу,чтобы через несколько часов снова встретиться в Большой галерее Лувра и осыпать друг друга проклятиями на потеху королю. Никто не знал, что под этими проклятиями скрывался нерушимый пакт двух людей, которые потерпели фиаско в постели, но обрели нечто гораздо большее — идеального союзника в войне за выживание.

глава 30.Польское наследство