Он не предал. Он сохранил свою честь, заплатив за нее каждым вершком своей измученной плоти.

Казнь назначили на Гревской площади. Рано утром.

Я хотела быть там. Хотела броситься на эшафот, закрыть его собой. Но Наваррский, мой муж, проявил неожиданную силу — он запер меня в спальне, приставив к дверям своих верных гасконцев.

— Если вы выйдете туда, Марго, матушка убьет и вас, и его прямо на месте, — хрипло говорил он, удерживая меня за плечи, пока я билась в его руках, кусая губы до крови. — Дайте ему умереть красиво. Это всё, что мы можем для него сделать.

В час казни я упала на колени перед распятием. Я чувствовала, как в тот самый миг, когда тяжелый топор опустился на деревянную плаху, внутри меня что-то оборвалось с тонким, хрустальным звоном. Свет в комнате померк. Я знала — его больше нет. Моего ангела, моего единственного света в этом проклятом замке, больше не существовало.

Но я не могла позволить, чтобы его голову, его прекрасное лицо, выставленное на позорном столбе Монфокона, клевали вороны и обдували холодные ветры.

Ночью, подкупив палача огромной суммой золота , я добилась своего. Мэтр Кабош передал моим доверенным людям тяжелый холщовый мешок.

Я встретила их у черного хода. Когда мешок развязали, бледный лунный свет упал на лицо моего Жозефа. Оно было поразительно спокойным, словно он просто уснул после долгой скачки. Я опустилась на колени прямо на холодные камни, не обращая внимания на кровь, пачкающую подол моего черного плаща, и в последний раз поцеловала его ледяной лоб и застывшие губы.

Спустя годы сплетники и борзописцы будут рассказывать бредни, будто я набальзамировала его голову и хранила её в тумбочке у своей кровати. Боже, какие идиоты! Они приписывали мне безумие некромантки, забывая о простых законах природы. Человеческий труп или его отсеченная часть уже через несколько дней после смерти смердят так, что вынести это невозможно, никакие эссенции не способны обмануть тлен. Суньте кусок сырой говядины в свою тумбочку хотя бы на неделю, и вы сами всё поймете!

Нет, я не была сумасшедшей, цепляющейся за гниющую плоть. Я любила живого Жозефа, его горячее дыхание и сияющий взгляд, а не жуткие останки, изуродованные топором палача.

Я взяла острые ножницы и аккуратно срезала одну густую, смоляную прядь с его головы.

— Прощай, любовь моя, — прошептала я.

Я приказала своим самым верным слугам той же ночью тайно похоронить голову Ла Моля в тихом саду аббатства, под сенью старых деревьев, где его покой не потревожили бы ни вороны, ни королевские ищейки. Земля скрыла следы жестокости Валуа, вернув моему ангелу достоинство даже в смерти.

А срезанную прядь я поместила в тяжелую золотую ладанку, которую повесила на грудь. Этот крошечный медальон стал моей святыней на многие годы.

Всякий раз, когда мне было невыносимо плохо, когда предательство брата или интриги матери душили меня, а отчаяние грызло сердце, я запиралась в своих покоях. Я открывала золотую крышечку, осторожно гладила пальцами мягкие черные волосы и тихо разговаривала со своим милым Жозефом. Для меня он навсегда оставался там — живым, сияющим, двадцатичетырехлетним юношей, чья любовь оказалась сильнее дыбы и плахи. Он слушал меня, и его незримое присутствие давало мне силы дышать дальше.

Боль, ломающая психику, медленно трансформировалась в холодную, кристальную решимость. В ту ночь, закрыв ладанку на своей груди, я окончательно перестала быть женщиной, способной на слабость. Я стала Маргаритой Валуа. Месть за Ла Моля станет одним из смыслов моей жизни. И я знала, что первым, кто за это заплатит, будет мой брат Франсуа, чья трусость отправила моего ангела на эшафот.

Я посмотрела в зеркало. Мое лицо было бледным и неподвижным. Глаза горели сухим, беспощадным огнем. Королева Марго, искавшая любви и нежности, умерла. Родилась Медея Лувра. И горе тем, кто встанет на ее пути.

Глава 21. Ледяная королева

Смерть Ла Моля выжгла во мне всё, что когда-то называлось душой. Осталась лишь красивая, искусно раскрашенная оболочка — позолоченный саркофаг, под которым, на самом сердце, теперь вечно покоилась тяжелая золотая ладанка с прядью смоляных волос моей единственной настоящей любви.

Лувр после казни заговорщиков превратился в место, где тишина была громче криков. Мой брат, Карл IX, умирал. Его агония затянулась, превращая некогда могущественного монарха в гниющий заживо призрак. Официальные лекари скорбно качали головами, но стены дворца знали правду. Карл был отравлен. Орудием смерти стала великолепная книга об охоте. Страницы этого смертоносного фолианта были слегка склеены бесцветным ядом, и мой несчастный брат, с детства обожавший псовую охоту и соколов, жадно листал ее, слюнявя пальцы, как нетерпеливый мальчишка. С каждой перевернутой страницей он впитывал в свою кровь погибель. Он харкал кровью, видел в углах своей спальни демонов и всё время звал мать.

Умирая, Карл оставлял после себя не только разрушенную религиозными войнами Францию, но и глубоко несчастную семью. В свои последние дни он часто бредил, и сквозь этот бред проступали имена тех немногих, кто имел для него значение.

Наследие предпоследнего Валуа:

Елизавета Австрийская (супруга): Кроткая дочь императора Священной Римской империи Максимилиана II. Их свадьба состоялась в 1570 году. Она искренне любила своего безумного мужа, но была лишь бледной тенью в его жизни.

Мария Елизавета Французская (законная дочь): Единственный совместный ребенок королевской четы. Девочка отличалась таким слабым здоровьем, что все мы понимали — она не жилец. Она действительно переживет отца совсем ненадолго и умрет в возрасте пяти лет, не оставив наследников.

Мари Туше (официальная фаворитка): Единственная женщина, с которой король обретал покой. Многолетняя любовница, которой принадлежало его истерзанное сердце.

Шарль де Валуа, герцог Ангулемский (внебрачный сын): Рожденный от Мари Туше 28 апреля 1573 года. Карл уходил из жизни, когда мальчику был всего один год. Ирония судьбы: в отличие от своего болезненного отца, этот незаконнорожденный Валуа получит титул графа Овернского, станет видным военным деятелем, проживет долгие 77 лет и оставит многочисленное потомство.

Так как у Карла IX не было законнорожденных сыновей, после его смерти корона неизбежно переходила к нашему младшему брату — Генриху Анжуйскому. В свои последние часы Карл успел поручить заботу о своем крошечном бастарде Шарле именно ему, и Генрих, надо отдать ему должное, позже выполнит это обещание.

Я же в те дни изменилась до неузнаваемости. Те, кто ожидал увидеть меня заплаканной, убитой горем вдовой при живом муже, были разочарованы. Я больше не плакала. Мои слезы навсегда высохли в ту ночь на Гревской площади. Теперь я выходила к столу, выбеленная пудрой до мраморной белизны, с губами, накрашенными так ярко, словно я только что причастилась из кубка с кровью.

Я стала «Ледяной королевой». Это было моё новое оружие.

Я поняла, что мужское желание — это самый надежный способ управлять мужчинами. Если раньше я отдавалась страсти, то теперь я начала использовать своё тело как инструмент политического влияния. Я улыбалась тем, кого ненавидела, я позволяла прикасаться к своей руке тем, чью голову хотела бы видеть на плахе. Но в моих глазах больше не было огня — только холодный, расчетливый блеск.

— Марго, ты выглядишь... пугающе, — шепнул мне как-то мой брат Франсуа д’Алансон, пытаясь заискивающе заглянуть мне в лицо.

Он всё еще боялся меня. И правильно делал. Предательство, совершённое им в Сен-Жермен-ан-Ле, не было забыто. Я смотрела на его оспоренное лицо и видела не брата, а червя, который пожертвовал Жозефом, чтобы спасти свою никчемную шкуру. Да и то-что ему угрожало? Его никто бы не стал избивать ногами как меня....

— В Лувре модно выглядеть пугающе, Франсуа, — ответила я, обмахиваясь веером из страусиных перьев. — Это помогает отпугивать крыс. Будь осторожен, иначе матушка может решить, что ты одна из них.