И я, Маргарита де Валуа, буду той приманкой, из за которой они все погибнут. Я опустила голову на холодное стекло и впервые за долгое время почуствовала, как по щеке катится одинокая, обжигающая слеза. Не от жалости к еретикам. А от того, что я осознала свою истинную цену в этом проклятом замке из пепла и роз. Я была всего лишь красивым куском мяса на алтаре большой политики. И мне предстояло венчаться со смертью.

глава 8.Осколок в глазу Господа

Иногда, долгими зимними ночами сдесь, в Уссоне, когда ветер воет в каминной трубе голосами давно умерших людей, я задаю себе один и тот же вопрос. В какой именно миг Франция соскользнула в эту кровавую зловонную яму? Когда именно Бог отвернулся от нас, позволив брату убивать брата, а матерям — травить своих детей?

Варфоломеевская ночь была лишь кульминацией, гнойным нарывом, который наконец прорвался. Но заражение началось гораздо раньше. Оно началось летом 1559 года. Мне было всего шесть лет, но память ребенка цепка, как когти стервятника. Я помню все до мельчайших, тошнотворных подробностей.

Лето выдалось удушливым, жарким, пропитанным запахом конского пота, розовой воды и жареного мяса. Париж гулял. Заключение Като-Камбрезийского мира с Испанией и двойная свадьба — моей старшей сестры Елизаветы и тетки Маргариты — превратили столицу в один сплошной, оглушительный праздник. Мой отец, король Генрих Второй, устроил грандиозный рыцарский турнир на улице Сент-Антуан.

Отец был невероятно красивым мужчиной. Высокий, широкоплечий, с темной, окладистой бородой и мощными, литыми бедрами наездника. Даже я, совсем еще несмышленая девченка, чуствовала ту тяжелую, властную мужскую силу, которая исходила от него. Он носил черное с белым — цвета своей вечной любовницы, Дианы де Пуатье, ни сколько не стесняясь моей матери, Екатерины Медичи. В нем было столько жизненного сока, столько дикой, звериной энергии, что казалось, сама Смерть врятли посмеет подойти к нему близко.

29 или 30 июня — сейчас даты сливаются в моей голове в одно кровавое пятно — отец решил сам выйти на ристалище. Трибуны ревели. Воздух дрожал от зноя и пыли, поднятой тяжелыми копытами дестрайеров. Дамы махали надушенными платками. Я помню, как блестели на солнце золотые заклепки его доспехов.

Его противником был Габриэль де Монтгомери, молодой капитан шотландской гвардии. Крепкий, яростный юноша. Когда они сшиблись в первый раз, треск копий был похож на пушечный выстрел. Во второй раз все прошло так же гладко. Но отец, опьяненный азартом и кровью, бурлящей в венах, потребовал третьего поединка. Мать умоляла его остановиться. Ей снились дурные сны, ее астрологи шептали о зловещем положении звезд. Но разве настоящий мужчина, ослепленный собственной силой и похотью битвы, послушает женщину?

Они разогнались. Кони храпели, выбрасывая из ноздрей клочья пены. Удар!

Копье Монтгомери ударило в панцирь отца и со звонким хрустом разлетелось на куски. И тут произошло то, о чем потом будут спорить десятилетиями. Господин Франсуа де Вьевиль божился, что виной всему была непростительная, идиотская неловкость Монтгомери. Вместо того, что бы отбросить обломок расщепленного копья, этот неуклюжий болван удержал его в руке и на полном скаку, по инерции, ткнул им прямо в забрало короля, кожаные ремешки которого лопнули от чудовищного удара.

Другие шептались, что забрало золоченого шлема просто приоткрылось само, и злой рок направил острые, как бритва, щепы прямо в лицо отца.

Я не видела самого удара из за спин фрейлин. Я услышала только крик. Это был не человеческий крик, а рев смертельно раненого зверя, от которого у меня кровь застыла в жилах. Огромная щепа вонзилась отцу прямо в правый глаз, пробив глазное яблоко, и глубоко ушла в мозг, другая вонзилась в лоб.

Ристалище превратилось в сумасшедший дом. Отца, залитого кровью, которая густыми багровыми толчками хлестала сквозь пальцы, снимали с коня. Его доспехи, еще минуту назад сверкавшие на солнце, были перепачканы вязкой, липкой грязью.

То, что последовало за этим, было хуже Дантова ада. Десять дней. Десять долгих, мучительных дней король Франции гнил заживо в своих роскошных покоях во дворце Турнель.

Лучшие умы Европы собрались у его постели. Великий анатом Андреас Везалий, специально присланный испанским королем, и наш мэтр Амбруаз Паре. Эти светила науки суетились вокруг постели, как мясники на бойне. Я помню, как однажды тайком пробралась к дверям его спальни. Запах… Боже милосердный, этот запах будет преследовать меня до самой могилы. Сладковато-гнилостный, тошнотворный смрад разлагающейся плоти, гнойного сепсиса. Пахло смертью, прокисшим вином и сукровицей.

Хирурги приказали отрубить головы четверым преступникам в тюрьме Шатле. Они вбивали обломки копий в их мертвые глаза под тем же углом, пытаясь понять, как извлечь занозу из головы монарха, не повредив мозг окончательно. Но все их попытки вытащить острые фрагменты щепы из глаза отца натыкались на его чудовищную, непереносимую боль. Когда щипцы касались раны, отец кричал так, что стекла дрожали в свинцовых переплетах. Этот сильный, властный мужчина сучил ногами, как раздавленное насекомое, умоляя о смерти, умоляя прекратить пытку.

Осколок нельзя было извлечь. Гной медленно пожирал его мозг. Лицо короля распухло, став багрово-черным, правый глаз вытек желтоватой слизью на подушку. 10 июля 1559 года Генрих Второй испустил дух. И в этот момент вместе с его последним, хриплым вздохом, умерла прежняя Франция.

Его смерть открыла ящик Пандоры. На трон сел мой болезненный, слабый брат Франциск, и стервятники почуяли кровь. Гизы, Бурбоны, Монморанси — они вцепились в горло друг другу, прикрываясь святыми лозунгами.

Я сижу у камина и думаю о гугенотах. О католиках. О всех тех, кто уже столько лет рвет нашу страну на кровавые ошметки. Они называют себя истинно верующими. Гугеноты поют псалмы Давида, идя в бой. Католики служат мессы перед тем, как резать глотки младенцам в колыбелях.

Какое невыразимое, тошнотворное лицемерие. Они говорят о милосердном Боге, о Христе, который учил подставлять другую щеку. Но я видела, как люди с именем Иисуса на устах вспарывают животы беременным женщинам-еретичкам, чтобы намотать их кишки на пики. Я видела, как протестанты сжигают священников заживо, поджаривая их на медленном огне, словно каплунов к рождественскому столу, радостно распевая свои гимны.

Как Господь допускает это? Если Он сидит там, на Своем золотом троне в небесах, неужели Ему нравится запах горелого человеческого мяса? Неужели крики женщин, которых насилуют на алтарях разграбленных церквей, звучат для Него слаще ангельских хоров?

Иногда мне кажеться, что религия — это просто самый удобный предлог для зверя, сидящего внутри каждого мужчины, чтобы вырваться наружу. Им не нужен Бог. Им нужна кровь. Им нужна власть. Гугеноты кричат о свободе совести, но на самом деле их вожди — такие же алчные псы, как и лотарингские герцоги. Генрих Наваррский, мой так называемый муж, молился своему протестантскому Богу, но это не мешало ему валяться в постелях католических шлюх и убивать людей с холодным расчетом мясника.

Этот мир жесток. Он пропитан жестокостью до самого основания. В нем нет справедливости, нет высшего замысла. Есть только слепой случай, как та дурацкая щепа, вылетевшая из-под копья неловкого шотландца. Одна крошечная, острая щепка из ясеня — и великий король гниет заживо, изрыгая гной и проклятия, а цветущая страна на полвека погружается в пучину гражданской войны, где брат с улыбкой всаживает кинжал в спину брата.

Моя мать поняла это первой. Стоя у смертного ложа моего отца, глядя на его разлагающееся, обезображенное лицо, она навсегда усвоила урок: в этом мире правит не Бог. Правит тот, кто держит в руках яд и кинжал. И я, маленькая девочка, слушавшая из-за дверей предсмертные хрипы самого могущественного человека в Европе, тоже получила свою первую, страшную прививку.