— Пошел вон, — мой голос прозвучал тихо, но он хлестнул по гвардейцам, как удар бича. — Пошел вон из моей спальни, животное.

Де Нансэ побледнел под слоем копоти на лице.

— Мадам, вы не понимаете... Это гугенот. Он...

— Сдесь нет гугенотов! — закричала я, и мой голос сорвался на пронзительный, властный визг. — Сдесь есть только Маргарита де Валуа, королева Наваррская! И вы, грязные свиньи, ворвались в мои покои! Вы смеете угрожать мне оружием?! Вы смеете пачкать мой пол?!

Я смотрела на швейцарца с занесенной алебардой.

— Давай! — ядовито выплюнула я, выгибая спину так, чтобы Леран оказался прикрыт моим телом. — Бей! Проткни меня насквозь! Но я клянусь тебе, ублюдок, если на моем теле появится хоть царапина, завтра моя мать прикажет содрать с тебя кожу живьем! Тебя будут четвертовать на Гревской площади, и вороны будут клевать твои кишки! Бей!

Гвардеец опустил глаза и попятился. Они были опьянены кровью, но убить принцессу... на это у них не хватало духу. Магия королевской крови, даже смешанной с грязью и потом, все еще действовала.

Де Нансэ заметался. Он был солдатом, привыкшим выполнять приказы, но перед ним стояла разъяренная полуголая фурия, испачканная кровью и не скрывающая своего тела. Моя нагота, моя ярость и эта жуткая, кровавая постель лишили его воли.

— Ваше Величество... я... я должен доложить королю Карлу, — пробормотал он, отступая к развороченной двери.

— Докладывай кому хочешь! — прошипела я. — А теперь убирайтесь. И поставьте охрану у моих дверей. Если сюда войдет еще хоть один человек с оружием, я лично перережу ему глотку!

Де Нансэ неуклюже поклонился, схватил за плечо тупого швейцарца и вытолкал его в коридор. Остальные выскользнули следом. Я услышала, как снаружи кто-то придвинул к разбитой двери тяжелый дубовый сундук.

В спальне повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым, булькающим дыханием Лерана и воем Жилонны, которая все еще сидела под столом, зажав уши.

Я тяжело откинулась на подушки. Мои силы иссякли. Меня начало трясти так, что зубы стучали друг о друга. Я только что бросила вызов бойне. Я спасла человека, рискуя быть насаженной на пику. Зачем? Из жалости? Или просто из отчаянного желания доказать матери, что я больше не безмолвная пешка?

— Мадам... — едва слышно прошептал Леран. Его пальцы, цеплявшиеся за мои бедра, разжались. Голова безвольно скатилась с моего плеча на подушку. Он потерял сознание.

— Жилонна! — рявкнула я, сбрасывая с себя оцепенение. — Вылезай из-под стола, дура! Неси воду, много воды! И чистые простыни! Рви их на бинты!

Камеристка, всхлипывая, бросилась исполнять приказ.

Я попыталась спихнуть с себя тяжелое тело Лерана, но он был как тряпичная кукла. Я с трудом перекатила его на спину. Зрелище было ужасным. Правое плечо было разрублено почти до кости, ключица торчала белым осколком среди кровавого месива. Из неглубокой колотой раны на боку пульсирующими толчками вытекала темная венозная кровь.

Я сбросила с себя то, что осталось от моей ночной сорочки. Оставшись совершенно голой, не обращая внимания на Жилонну, я схватила кувшин с ледяной водой и плеснула прямо на раны гугенота, смывая грязь и запекшиеся сгустки.

Леран застонал в беспамятстве.

— Потерпите, сударь, потерпите, — бормотала я, скорее успокаивая себя, чем его.

Я взяла батистовую рубашку и начала промокать его грудь. Его кожа под слоем пота и крови была горячей, гладкой, с красивым рельефом мышц. Даже сейчас, находясь на краю гибели, он был дьявольски красив. Эта красота породила во мне странное, противоречивое чувство. Я промывала его раны, касаясь его груди, его живота, и мои пальцы скользили по влажной коже. В этом было что-то порочное. Я спасала его жизнь, но одновременно изучала его тело, словно присваивая его себе.

Он был моим трофеем. Единственным человеком в Лувре, которого я отвоевала у Смерти в эту ночь.

Мы с Жилонной туго перетянули ему плечо и бок полосами, разорванными из моих лучших шелковых простыней. Кровотечение замедлилось, хотя он оставался пугающе бледным.

Я приказала камеристке принести мне другую сорочку и таз с теплой водой. Я стояла посреди разгромленной спальни и смывала с себя его кровь. Губка скользила по моей груди, по животу, по внутренней стороне бедер. Вода в тазу быстро стала темно-розовой, пахнущей железом и мужским потом. Я мылась, а за окном продолжали кричать люди. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа все еще гудел, сводя с ума.

Где сейчас мой муж? Жив ли он? Или его тоже зарубили где-то в коридорах? Странно, но мне было все равно. Мой мир сузился до размеров этой комнаты, где на моей кровати, вдыхая запах моих духов, лежал спасенный мной мужчина.

Я оделась, накинув поверх чистой сорочки тяжелый утренний капот, и села в кресло рядом с кроватью. Гастон де Леран дышал неровно, его грудь вздымалась под шелковыми бинтами. Я смотрела на его спокойное, бледное лицо, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на впалые щеки.

Он не был моей первой любовью. Вряд ли он вообще станет моим любовником — если выживет. Но в ту ночь, когда Париж захлебывался в крови гугенотов, а Сена окрасилась в багровый цвет, этот израненный юноша стал для меня символом моего собственного воскрешения. Екатерина Медичи хотела сделать меня соучастницей резни. А я стала спасительницей.

Я потянулась и нежно убрала прилипшую ко лбу прядь его волос. Мои пальцы, еще недавно дрожавшие от страха, теперь были твердыми. Королева Марго родилась в пыльной шпалерной, но боевое крещение она приняла здесь, на этой залитой кровью постели. И теперь я была готова к войне. Ко всем войнам, которые приготовил для меня этот жестокий мир.

Глава 14. Утро мертвецов

Утро наступило неохотно. Солнце взошло над Парижем, как воспаленный, налитый густой кровью глаз. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа наконец умолк, сорвав свою медную глотку, но тишина не принесла облегчения. На смену колокольному гулу пришел другой, не менее страшный звук — монотонное, деловитое жужжание тысяч жирных мясных мух, слетевшихся со всех окрестностей на невиданный пир.

Я сидела в кресле, прислушиваясь к хриплому дыханию Гастона де Лерана, спавшего под воздействием макового отвара, который Жилонна чудом отыскала в моей аптечке. Мое тело онемело. Всю ночь я слушала крики убиваемых, звон оружия и предсмертные хрипы, доносившиеся из-за запертых дверей. Но сейчас, когда рассветный свет окрасил стены спальни в пепельно-серый цвет, я поняла, что сидеть сдесь больше нельзя.

Я должна была узнать, жив ли мой муж.

Не из любви. Господь свидетель, любви к этому неотесанному беарнцу во мне не было ни на грош. Но он был моей единственной защитой от полного поглощения матерью. Если Генрих Наваррский мертв, я снова становлюсь вдовой, никчемной пешкой, которую Екатерина Медичи в очередной раз продаст кому-нибудь за политические выгоды. Моя сделка с дьяволом должна была иметь смысл.

Я приказала Жилонне принести мне самое простое, темное платье из плотной шерсти. Ни каких корсетов, ни каких фижм и кружев. Я не собиралась красоваться перед мертвецами. Обув мягкие кожаные туфли, я велела камеристке запереть дверь за мной изнутри и ни кому не открывать, пока я не вернусь.

Отодвинув тяжелый сундук, я шагнула за порог.

Воздух в коридорах Лувра был спертым, тяжелым. Он пах медью, пороховой гарью, пробитыми кишками и экскрементами — смерть всегда сопровождается потерей контроля над телом. Я сделала несколько шагов и едва не упала. Пол, великолепный натертый воском паркет, которым так гордился мой брат, был скользким.

Я опустила взгляд. Весь коридор был залит липкой, уже начавшей сворачиваться багровой жижей.

Я шла, высоко приподняв подол своего платья, стараясь не наступать на тела. Их было десятки. Вчерашние блестящие кавалеры, с которыми я танцевала гальярду, теперь валялись, как разрубленные мясные туши. Вот барон де Пардайян. Его голова была почти отделена от туловища чудовищным ударом алебарды, а изящный шелковый колет превратился в кровавые лохмотья. А там, прислонившись к гобелену, изображающему триумф Дианы-охотницы, сидел мертвый граф де Ларошфуко. Его внутренности вывалились ему на колени, а на лице застыла маска невыразимого удивления.