Лувр обожал скандалы, и ничто не возбуждало этот напудренный, пресыщенный двор так, как скандал, облеченный в форму искусства. В тот вечер в Большой зале давали бал, и главным блюдом этого роскошного пиршества тщеславия была вольта.
Церковь проклинала этот танец, называя его бесовским изобретением. Матери запрещали юным дочерям даже смотреть на него. Но мы, Валуа, устанавливали свои собственные правила.
Моим кавалером в тот вечер был герцог де Субиз — мужчина сильный, ловкий и не обремененный излишней стыдливостью. Музыканты ударили по струнам, задавая быстрый, пульсирующий ритм. Мы закружились. Субиз притянул меня к себе непозволительно близко, его рука жестко легла на мою талию, а колено уверенно уперлось в мои юбки, давая точку опоры.
А затем последовал прыжок.
Герцог с силой подбросил меня в воздух. В этот момент законы гравитации и придворного этикета перестали существовать. Мое тяжелое шелковое платье взлетело колоколом, обнажив ноги гораздо выше колен. Я краем глаза уловила, как ахнули чопорные фрейлины матушки, как жадно вспыхнули глаза королевских миньонов и послов.
Другая женщина на моем месте сгорела бы от стыда. Но я лишь запрокинула голову и звонко, раскованно рассмеялась прямо в лицо летящему навстречу потолку.
Я знала, как я хороша. Я знала, что у меня безупречные, идеально вылепленные природой ноги, туго обтянутые белоснежным шелком чулок. Мое тело было моим оружием, моим доспехом и моим капиталом в этой политической игре. Пусть смотрят. Пусть давятся слюной и завидуют, понимая, что эта красота им не принадлежит.
Когда танец закончился, я, слегка запыхавшаяся, с пылающими от азарта щеками, сделала глубокий реверанс своему кавалеру. Музыка смолкла, уступив место придворному гулу, но ко мне уже спешил паж.
— Ваше Величество, — мальчишка низко поклонился. — Король желает видеть вас.
Генрих III восседал в своем кресле на небольшом возвышении, обмахиваясь веером из страусиных перьев. Рядом с ним, словно изваяние из темного базальта, застыла наша мать — Екатерина Медичи.
Я подошла и присела в реверансе, ожидая очередной ядовитой колкости по поводу моего непристойного танца. Но Генрих смотрел на меня без привычной насмешки. Его взгляд был холоден и по-деловому расчетлив.
— Вы танцуете так, словно готовы улететь из Лувра, сестра, — процедил король, складывая веер с сухим треском. — Что ж, я решил предоставить вам эту возможность. Ваш немытый супруг, король Наваррский, плешь мне проел своими бесконечными письмами. Он требует вернуть ему законную жену.
Внутри меня всё оборвалось и ухнуло вниз, словно Субиз снова подбросил меня, но забыл поймать. Я замерла, не веря своим ушам.
— И я внял его мольбам, — небрежно продолжил Генрих. — Вы отправляетесь в Наварру, Марго. Собирайте вещи.
Шок на мгновение лишил меня дара речи. Генрих, который годами держал меня под замком, который приставил ко мне гвардейцев и перехватывал каждое мое письмо, внезапно дарует мне свободу? Просто потому, что Беарнец написал ему пару слезных писем? Какая нелепость!
Я медленно подняла глаза и посмотрела поверх напудренной головы брата. Мой взгляд столкнулся с тяжелым, немигающим взглядом Екатерины Медичи.
Губы матушки были плотно сжаты, а на дне её темных глаз плескалась многослойная, непроглядная интрига. В этот момент я всё поняла. Это не было жестом доброй воли короля. Это была блестящая политическая многоходовка флорентийской паучихи.
Они отправляли меня к моему мужу-мятежнику не как верную жену, а как троянского коня. Им нужно было, чтобы я умиротворила Беарнца, чтобы я стала их глазами и ушами на Юге, а возможно — чтобы внесла раздор в стан гугенотов. Мать и сын снова пытались использовать меня как красивую пешку на своей кровавой доске.
— Как прикажете, сир, — ровным, ничего не выражающим голосом ответила я, склонив голову.
Но когда я развернулась и пошла прочь из залы, мое сердце колотилось как безумное. Пусть они думают, что я их марионетка. Пусть плетут свои интриги. Главное свершилось: клетка открылась.
Сборы были недолгими. На рассвете, когда Париж еще был укрыт жемчужным туманом, мой кортеж пересек внутренний двор Лувра. Моя свита была демонстративно невелика, а конвой, выделенный королем — до смешного крошечным. Генрих словно хотел подчеркнуть мою незначительность или, напротив, спровоцировать нападение в пути.
Но мне было всё равно.
Когда тяжелые ворота Лувра со скрежетом закрылись за моей спиной, я откинула бархатную занавеску кареты и вдохнула утренний воздух. Он пах сыростью, конской сбруей и дорожной пылью.
Моя рука легла на грудь, нащупав под тканью дорожного платья золотую ладанку.
Впервые с той проклятой ночи на Гревской площади, впервые за долгие, выматывающие годы, проведенные в эпицентре ненависти, я чувствовала себя по-настоящему свободной. Ледяная королева покидала свой морозный замок. Впереди лежала Наварра, новые политические игры и целая жизнь, в которой я больше не намерена была подчиняться ничьим правилам, кроме своих собственных.
конец первой книги.
