После ужина, на котором ни кто куска не мог проглотить от напряжения, я пошла в спальню королевы-матери, как того требовал этикет.

Мать сидела на стуле, неестественно прямая, ее лицо напоминало гипсовую маску. Рядом с ней сидела моя старшая сестра Клод, герцогиня Лотарингская. Клод была доброй, мягкой женщиной, совершенно не приспособленной к ядовитой атмосфере нашего дома. Когда я вошла, она посмотрела на меня, и я увидела, что ее глаза красные и опухшие от слез.

— Доброй ночи, мадам, — я присела в реверансе.

Екатерина Медичи даже не кивнула. Она буравила меня своим тяжелым, лягушачьим взглядом.

— Иди спать, Марго, — холодно бросила она. — Иди в покои своего мужа.

Я уже повернулась к двери, когда Клод вдруг вскочила с места, подбежала ко мне и вцепилась в мои руки. Ее пальцы были ледяными, ее трясло.

— Нет! Матушка, умоляю! — зарыдала она, прижимаясь ко мне. — Не пускайте ее туда! Сестренка, ради всего святого, останься сдесь! Не ходи к нему! Тебя там убьют!

Внутри у меня все похолодело. Мое чуство опасности, обостренное до предела, закричало в голос. Я посмотрела на сестру, затем на мать.

Екатерина Медичи медленно встала. В ее движениях была угрожающая, тяжелая грация хищника. Она подошла к Клод, оторвала ее от меня и с силой отшвырнула на кресло.

— Замолчи, идиотка! — зашипела мать, и в ее голосе зазвучал неприкрытый яд. — Ты хочешь все испортить? Если она не пойдет к мужу, еретики что-то заподозрят!

— Но ее же убьют! — захлебываясь слезами, пискнула Клод. — Если они начнут сопротивляться, они убьют ее первой!

— Если Богу будет угодно, она останется жива, — ледяным тоном ответила королева-мать, поправляя кружева на рукаве. — А если нет... значит, такова ее судьба. На алтарь Франции иногда нужно класть и собственных детей. Иди, Маргарита. И чтобы я больше не слышала ни слова.

Она смотрела на меня. Я смотрела на нее. И в этот момент я поняла, что она действительно готова пожертвовать мной. Триста тысяч экю были уплачены, гугеноты собрались в одной клетке. Приманка больше не нужна. Если в грядущей бойне Наваррский проткнет меня шпагой от отчаяния — что ж, мать просто устроит мне пышные похороны.

Я не сказала ни слова. Я отвернулась, вышла из покоев и пошла по длинной темной галерее.

Мои шаги гулко отдавались от каменных сводов. Сердце колотилось так сильно, что мне казалось, его стук слышен всему Лувру. Я знала, что иду в ловушку, но бежать было не куда. У дверей стояли стражники с факелами, их лица были суровы и скрытны.

Когда я вошла в свои покои, там было полно людей. Тридцать или сорок гугенотских дворян из свиты моего мужа. Они сидели на сундуках, стояли, прислонившись к стенам, пили вино и громко, с яростью обсуждали ранение Колиньи. Они клялись отомстить, требовали от Генриха Наваррского немедленно пойти к королю и вырвать правосудие силой. Наваррский сидел на краю кровати, мрачный, как туча, и грыз ногти.

Меня они даже не заметили. Я была для них пустым местом, просто католической мебелью. Жилонна, дрожа от страха, помогла мне раздеться. Я легла в постель, натянув простыню до самого подбородка. Духота была не выносимой. Пот струился по моему телу, сорочка прилипла к спине.

Гугеноты спорили до самой глубокой ночи. Их хриплые, возбужденные голоса били меня по натянутым нервам, как молотки по наковальне. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в полумрак комнаты, освещенный лишь парой оплывших свечей. Я прислушивалась к каждому шороху за дверью.

Наконец, когда за окнами уже начала сереть мгла, Генрих Наваррский встал.

— Идемте, — хрипло приказал он. — Мы спустимся во двор и будем играть в мяч, пока король не проснется. А потом мы потребуем правосудия.

Они гурьбой вывалились из спальни. Дверь захлопнулась. Я осталась одна в огромной, душной комнате. Жилонна заперла дверь на засов и, свернувшись калачиком на коврике у моих ног, мгновенно заснула тяжелым, нервным сном.

А я не могла уснуть. Мое тело было натянуто, как тетива арбалета. Воздух в комнате сгустился, стал почти осязаемым. Мне казалось, что из каждого угла на меня смотрят пустые глазницы черепов.

Тишина, наступившая после ухода гугенотов, была еще страшнее их криков. Это была неестественная, плотная тишина. Тишина перед ударом топора, когда палач уже занес его над плахой.

Я лежала, прислушиваясь к биению собственной крови в висках. И вдруг сквозь эту мертвую тишину ночного Лувра прорвался звук. Сначала тихий, шаркающий, затем все более явственный. Это был звук тысяч осторожных шагов по каменным плитам двора. Звук тихо лязгающего металла.

По спине пробежал ледяной холод, несмотря на невыносимую духоту. Я поняла, что замок окружен. Я поняла, что матушкина жатва началась.

Где-то далеко в ночи, разрывая душный августовский мрак, тяжело и страшно ударил колокол церкви Сен-Жермен-л’Осеруа. Это был не призыв к мессе. Это был набат.

Ад открыл свои врата, и из них хлынули демоны.

Глава 13. Набат Сен-Жермен-л’Осеруа

Первый удар колокола разорвал душную августовскую ночь, как мясницкий тесак разрубает тушу. Тяжелый, низкий, вибрирующий гул прокатился над крышами Парижа, ударился о каменные стены Лувра и стек в приоткрытые окна, заставив пламя свечей в моей спальне испуганно пригнуться.

Я резко села на постели. Сердце колотилось где-то в горле.

Второй удар. Третий.

Это был не мерный звон, созывающий к заутрене. Колокол Сен-Жермен-л’Осеруа бился в истерике, захлебываясь собственным медным криком. Набат.

И почти сразу же, словно этот звук сорвал невидимую плотину, тишину ночи разорвали другие звуки. Сухой, резкий треск аркебузного выстрела. За ним еще один, и еще, сливающиеся в сплошную, трескучую пальбу. А потом со двора Лувра, прямо из-под моих окон, поднялся крик.

Это не был крик боли или страха. Это был первобытный, звериный рев сотен глоток, опьяненных предвкушением крови.

— Убивай! Убивай их всех! Смерть еретикам!

Жилонна, спавшая на коврике у моей кровати, вскочила, пронзительно завизжав. Она бросилась к окну, отдернула тяжелую бархатную штору и тут же отшатнулась, закрыв лицо руками.

— Мадам! Боже милосердный, мадам! — завыла она, падая на колени и трясясь всем телом. — Они режут их! Они режут их прямо во дворе!

Я сбросила простыню и босиком, в одной тонкой батистовой сорочке, подбежала к окну. То, что я увидела, навсегда выжглось на моей сетчатке уродливым багровым клеймом.

Двор Лувра, залитый не ровным светом факелов, превратился в бойню. Швейцарские гвардейцы короля, эти спокойные, флегматичные гиганты, сейчас походили на бешеных псов. Они набросились на гугенотов из свиты моего мужа, которые всего час назад вышли из моей спальни, чтобы поиграть в мяч.

Еретики были беззащитны. Многие в одних рубашках, без кирас, спросонья не понимающие, что происходит. Я видела, как высокий гасконец, еще недавно громче всех требовавший мести за Колиньи, попытался вытащить шпагу. Швейцарец с размаху опустил свою тяжелую алебарду ему на плечо. Лезвие с тошнотворным хрустом разрубило ключицу и вошло глубоко в грудь. Из раны ударил густой, черный в свете факелов фонтан крови. Гасконец упал, захлебываясь, а гвардеец наступил ему на лицо тяжелым кованым сапогом, чтобы выдернуть застрявшее оружие.

— За короля! За Господа! — ревели убийцы.

Они кололи, рубили, вспарывали животы. Я видела, как молодого дворянина, совсем еще мальчика, прижали к стене и методично, раз за разом, всаживали в него кинжалы. Его внутренности вывалились на мостовую дымящейся, сизой кучей. Запах... В открытое окно хлынул запах пороховой гари, паленой шерсти, выпущенных кишок и свежей, горячей крови. Этот смрад был настолько густым, что его можно было попробовать на вкус.

Меня парализовало. Я не могла отвести взгляд от этого завораживающего, чудовищного зрелища. Моя мать сделала это. Екатерина Медичи открыла врата ада. Триста тысяч экю, мой брак, фальшивые улыбки — все это было лишь для того, чтобы собрать их в этом каменном мешке и перерезать, как баранов.