Мы остались одни.

Муж повернулся ко мне. Он тяжело дышал. Без своей вечной свиты, без этого напускного, шумного гасконского добродушия, он выглядел совершенно иначе. Маска неотесанного горного медведя, любителя сальных шуток и чеснока, сползла, обнажив истинное лицо. Передо мной стоял умный, расчетливый, бесконечно опасный хищник, загнанный в угол. Его темные глаза, обычно смеющиеся, сейчас были черными, как безлунная ночь.

Он подошел к серебряному тазу с водой, который мародеры почему-то не тронули, зачерпнул воду пригоршнями и начал жадно пить, проливая ее на разорванную на груди рубашку. Затем он плеснул водой себе в лицо, смывая пот и кровь от царапины на шее.

Вода в тазу мгновенно стала розовой.

Генрих вытер лицо краем сорванного гобелена и посмотрел на меня.

— Зачем вы это сделали, Марго? — его голос звучал тихо, без малейшего южного акцента. Это был голос образованного, циничного принца.

Я подошла к уцелевшему креслу и медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не выдать дрожь в коленях, опустилась в него.

— Вы о чем, сир?

— Не притворяйтесь дурой, мадам. Вам это не идет, — он подошел ближе, нависая надо мной. От него пахло адреналином и мокрым полотном. — В кабинете вашего брата. Вы заслонили меня собой. Вы пошли против матери. Зачем? Вы же ненавидите меня. Вчера ночью вы лежали подо мной, как кусок мрамора. Вы предпочли бы видеть меня мертвым, чтобы вернуться к своему лотарингскому жеребцу. Так зачем?

Я подняла на него глаза. В этот момент между нами исчезли все титулы, все политесы. Осталась только голая, безжалостная правда.

— Гиз трус. Он предал меня при первой же угрозе, — ровным, ледяным тоном ответила я. — А что касается вас, Генрих… Вы стоите триста тысяч экю и корону Наварры. Если бы Карл перерезал вам глотку, я стала бы вдовой. Игрушкой. Мать заперла бы меня в монастыре или продала бы какому-нибудь немецкому принцу-импотенту. Живой вы нужны мне гораздо больше, чем мертвый. Вы — мой щит.

Он долго смотрел на меня. В его взгляде промелькнуло удивление, которое медленно сменилось мрачным, глубоким восхищением. Он вдруг усмехнулся — не широко и весело, а одними губами.

— Ваша матушка воспитала чудовище, Марго. Идеальное, прекрасное чудовище, — он опустился на одно колено прямо передо мной, прямо на разбросанную по полу одежду. Наши лица оказались на одном уровне. — Вы знаете, что нас ждет дальше?

— Вы пойдете к мессе, — сказала я, глядя прямо в его черные зрачки. — Вы отречетесь от своей веры. Вы будете стоять на коленях перед алтарем Нотр-Дам и причащаться католической облаткой, пока кровь ваших друзей будет течь по улицам Парижа.

— Да, — он даже не вздрогнул. — Я сделаю это. Иисус Наваррский простит мне эту ложь, потому что мертвые короли не выигрывают войн. Я стану самым усердным католиком при этом проклятом дворе. Я буду льстить вашему брату. Я буду целовать руки вашей матери. Я буду играть роль послушного щенка. Но мне нужна помощь.

Он протянул руку и легким, почти нежным движением коснулся моего колена сквозь плотную шерсть платья. Его пальцы были горячими.

— В этом дворце у меня больше нет никого. Мои люди гниют во дворе. Моя шпага сломана. Если мы хотим выжить, мы должны стать одним целым. Не в постели, мадам, — он скривил губы. — А сдесь. В этой змеиной яме. Вы знаете их слабости, вы знаете, как плетет свои сети Медичи. Вы будете моими глазами и ушами. А я… я буду вашей единственной опорой, когда династия Валуа начнет жрать саму себя. А она начнет, поверьте мне. Кровь на губах сводит с ума.

Я слушала его, и внутри меня что-то резонировало с его словами. Он предлагал мне то, чего не предлагал ни один мужчина. Не любовь, которая преходяща и лжива. Не страсть, которая заканчивается пустотой. Он предлагал мне равноправное партнерство. Союз двух циничных умов ради одной цели — выживания.

— Что я получу взамен, Генрих? — спросила я, не отстраняясь от его руки.

— Когда придет время — а оно придет, Марго, — я вырвусь из этой клетки. Я уеду на юг. И вы уедете со мной. Вы будете не просто женой, которую терпят. Вы будете полноправной королевой. Вы получите свой собственный двор, свободу и власть, о которой ваша мать сможет только мечтать. Но до тех пор мы должны быть идеальной парой. Ни кто не должен заподозрить, что между нами есть сговор.

— Вы просите меня лгать собственной семье.

— Ваша семья сегодня утром пыталась проткнуть вас алебардами, — жестко напомнил он.

Он был прав. Карл ударил меня по лицу, мать продала меня, как скот, а Анжуйский смеялся над моей болью. У меня больше не было семьи. У меня был только этот пропахший потом и кровью мужчина, стоящий передо мной на коленях.

— У меня есть условие, — произнесла я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — В нашей постели. Мы можем делать вид перед всем двором, что мы влюблены. Мы можем спать под одним балдахином. Но вы ни когда больше не прикоснетесь ко мне без моего согласия. Я не инкубатор для ваших еретических семян.

Генрих рассмеялся. Сухо, коротко.

— Договорились. Я найду, где удовлетворить свою похоть. Фрейлин вашей матушки вполне устроит король, пусть и плененный. А вы вольны заводить себе любых любовников, Марго. Главное — будьте осторожны.

— И еще одно, — я наклонилась к нему. — Мы не лжем друг другу. Ни когда. Что бы ни случилось, как бы страшно ни было. Между нами — только голая правда. Оставим ложь для Карла и Екатерины.

Он протянул мне руку. Шершавую, мозолистую ладонь, на которой запеклась чужая и собственная кровь. Я вложила в нее свою изящную, белую кисть. Он сжал мои пальцы с неожиданной силой.

— Союз во спасение, мадам, — хрипло выдохнул он.

В этот момент, глядя в его дикие глаза, я почувствовала странную дрожь. Это не было девичье трепетание, как с Гизом. Это был мощный, темный выброс адреналина. Мы только что обманули смерть, мы стояли по колено в крови, и эта близость опасности опьяняла почище самого крепкого бургундского.

Он не отпустил мою руку. Вместо этого он притянул меня к себе, заставляя сползти с кресла прямо на пол, на разбросанные вещи. Я оказалась прижата к его груди. От него исходил такой дикий, первобытный жар, что у меня перехватило дыхание.

— Вы вся в крови, — вдруг глухо произнес он, заметив багровые пятна на моем платье и проглядывающую под ним сорочку. — Вы ранены?

— Нет, — я тяжело дышала, глядя на его губы. — Это кровь Гастона де Лерана. Я спрятала его в своей постели, когда за ним пришли ваши швейцарцы.

Генрих замер. В его глазах вспыхнул сложный коктейль эмоций: недоверие, шок, а затем — какая-то извращенная, темная благодарность.

— Вы пустили в свою постель истекающего кровью еретика? Моего человека? — прошептал он, и его рука скользнула по моей талии, жестко впиваясь в тело. — Вы не перестаете меня удивлять, Марго. Вы дьяволица. Прекрасная, ледяная дьяволица.

Его губы обрушились на мои. В этом поцелуе не было ни капли нежности, ни капли той деловой отстраненности, что была прошлой ночью. Это был поцелуй двух выживших зверей. Он был соленым от пота и крови. Наши зубы стукнулись, я прикусила его губу, почуствовав на языке солоноватый вкус. Мои пальцы впились в его плечи, комкая разорванную рубашку. Мы целовались отчаянно, яростно, словно пытаясь доказать друг другу и всему этому мертвеющему дворцу, что мы еще живы.

Это не была любовь. Это была жажда жизни, сублимированная в плотский голод.

Когда он отстранился, мы оба тяжело дышали. Я смотрела на него, сидя на полу разгромленной спальни, и понимала, что только что заключила самую страшную и самую важную сделку в своей жизни.

— А теперь, жена моя, — Генрих поднялся, подавая мне руку. Его голос снова стал спокойным и расчетливым. — Помогите мне заштопать этот камзол. Я должен выглядеть пристойно, когда пойду к своему брату-королю благодарить его за то, что он сохранил мне жизнь.

Я встала, отряхнула юбки и пошла искать иголку. Варфоломеевская ночь закончилась. Начиналась долгая, изматывающая игра, где ставкой были наши головы. И мы собирались играть в нее краплеными картами.