— Уверен. Чернов получил не только фотографию. Он получил — контекст. Знает, что ты дружишь с Волковым. Знает, что Корнеев тебя прикрывает. Знает, что ты ходишь в медблок каждое утро. Это — не уровень случайного наблюдателя. Это — кто-то близко.

Данила. Лера. Марго. Лёха.

Четверо. Каждый знает — часть. Каждый имел возможность — в какой-то момент. Каждый — на своём месте, со своим мотивом, со своей историей.

Четверо — и один из них сливает.

Или — никто из них, и Никита ошибается. Или — Никита не ошибается, а врёт.

Доверие. Проклятое, невозможное, необходимое доверие.

— Я разберусь, — сказал Кирилл.

— Разберись. — Никита встал с бортика. Одним движением — текучим, лёгким, как будто гравитация была для него скорее рекомендацией, чем законом. — Но — быстро. Чернов не будет ждать. Если он знает, что Громовы живы, — он придёт. Не Рысин, не полковник с блокнотом. Князь. Лично. Столп. И тогда — никакие стены не помогут.

Никита шагнул назад — к тени, к трубе вентиляции, к темноте, из которой пришёл.

— Подожди, — сказал Кирилл.

Никита остановился.

— На арене. Когда ты щёлкнул пальцами — Рыбаков упал. Что ты сделал?

Тень усмешки — та же, жёсткая, короткая.

— Фазовый сдвиг. Только — не мой. Его. На долю секунды — я сдвинул его Ядро. Из фазы. Тело осталось — а Ядро на мгновение перестало быть привязано к телу. Мозг потерял связь с Ядром — и отключился. Как выдернуть вилку из розетки.

Выдернуть вилку из розетки. Отключить человека — щелчком пальцев. На расстоянии.

— Это — Нулевая стихия? — спросил Кирилл.

— Другая форма. Ты — поглощаешь. Я — сдвигаю. Два инструмента — один ящик. — Никита посмотрел на него. Тёмные глаза, шрам от виска к уху. — Отец мог и то, и другое. И — третье. Чему он не успел нас научить.

Третье. Что-то, чего Кирилл не знает. Чего Козырев, возможно, не описал. Чего Марго не найдёт ни в одной странице.

— Увидимся, — сказал Никита. — Или — не увидимся. Зависит от того, как быстро ты найдёшь крота.

Он шагнул в тень — и тень поглотила его. Не поглотила — он стал ей. Контуры размылись, силуэт истончился, как дым на ветру, и через секунду — пустота. Бортик, труба, снег. Никого.

Фазовый сдвиг. Ушёл — через стену, через бетон, через материю. Туда, где живут призраки.

Кирилл сидел на бортике. Один. Снег — на плечах, на волосах, на ресницах. Город — внизу. Тишина — вокруг. И в этой тишине — четыре имени.

Данила. Лера. Марго. Лёха.

Один из них — предатель. Или — ни один. Или — Никита играет свою игру, и правила — не те, которые он показывает.

Кирилл стиснул зубы.

В прошлой жизни он доверял одному человеку. Одному — за тридцать четыре года. И этот человек вогнал ему клинок в спину. Последнее, что Рэн видел перед смертью, — лицо друга. Лицо предателя. Одно и то же лицо.

С тех пор — не доверял. Никому. Принцип. Стена. Закон.

А потом — Лёха принёс хлеб в салфетке. Данила сказал «нет» отцу-Столпу. Лера отдала секрет, который стоил ей больше, чем показывала. Марго каждое утро гасила фиолетовый на его рёбрах.

Четверо. Каждый — дал что-то. Каждый — рисковал.

И один из них — сливает.

Или — никто. И Никита, брат, кровь от крови, — лжёт.

Как проверить?

Есть способ. Старый, простой, безотказный. Мастер Ро называл его «канарейкой»: дать каждому — уникальный кусок ложной информации. Разный. И ждать, какой всплывёт у врага. Тот, чей кусок всплывёт, — крот.

Четыре канарейки. Четыре ловушки. Четыре — предательства доверия, потому что дать ложную информацию другу — это уже предательство. Маленькое, необходимое, отвратительное.

Но — необходимое.

Кирилл встал. Отряхнул снег. Посмотрел вниз — пять этажей, скамейки, гравий, темнота. Потом — вверх. Небо — низкое, чёрное, без звёзд, с белыми хлопьями, которые летели из ниоткуда в никуда.

Завтра — второй день турнира. Второй раунд. Бои продолжаются, арена ждёт, двести зрителей будут считать секунды.

Но сегодня ночью — другой бой. Тихий, невидимый, без арены и без гонга. Бой за доверие — которого, может быть, не заслуживает ни один из четверых.

Или — заслуживают все.

Кирилл спустился с крыши. Лестница, коридор, комната 412. Лёг на кровать. Потолок, трещина-молния, фонарь за окном.

Четыре имени. Четыре канарейки.

Завтра.

Телефон завибрировал. Анонимный номер. Никита — с крыши, через стену, из тени.

Одно слово:

«Торопись.»

Утро после крыши — как утро после землетрясения: всё на месте, но линия горизонта сдвинулась.

Кирилл лежал на кровати и смотрел в потолок. Трещина-молния. Фонарь за окном — погашен, декабрьское утро ещё не проснулось. Шесть часов. За стеной — тишина. Лёха в 410-й — мерцает, спит.

Четыре имени крутились в голове, как барабан жеребьёвки.

Данила. Лера. Марго. Лёха.

Один — сливает. Или — никто. Или — Никита врёт.

Ночью, на крыше, в снегопаде, — Кирилл думал о «канарейках». Дать каждому уникальный кусок лжи, ждать, какой всплывёт у Чернова. Простая, надёжная, безотказная проверка.

Но сейчас, при дневном свете, — другая мысль. Если я дам каждому ложь — я предам каждого. Заранее, авансом, без доказательств. Лера, которая рисковала ради меня. Данила, которого отец бил Ядром. Марго, которая каждое утро гасит мой фиолетовый. Лёха, который носит хлеб в салфетке.

Каждому из них — ложь. «На, подержи. Посмотрим, уронишь или нет.»

Нет. Не сейчас. Пока — наблюдать. Смотреть, кто что делает, кто что говорит, кому звонит, куда ходит. Тихо, без провокаций, без ловушек. Дать времени сделать работу.

А если времени — нет?

«Торопись.»

Слово Никиты. Одно слово, которое жгло, как фиолетовый.

Кирилл сел на кровати. Провёл ладонями по лицу — жёсткие, холодные. Декабрьское утро. Второй день турнира. Четвертьфинал.

Встал. Оделся. Пошёл к Марго.

Процедура — двадцать минут. Дольше обычного: ночной резонанс с Никитой оставил след, глубже, чем от арены. Марго работала молча, сосредоточенно, золотой-лавандовый свет на рёбрах, на запястьях, на всех точках, где фиолетовый копился слой за слоем.

— Четыре слоя за ночь, — сказала она, когда закончила. — Обычная норма — полслоя. Восьмикратное превышение.

— Резонанс.

— Ты был рядом с ним. Близко.

Не вопрос. Констатация. Марго — целительница, она читает тело, как Лера читает людей: по деталям, которые не видит никто.

— Пять метров, — сказал Кирилл.

— Пять метров. — Марго помолчала. — При двенадцати — предел по Козыреву. При пяти — умножение на порядок выше. Кирилл, если ты окажешься рядом с ним ещё раз — на таком расстоянии, на такое время…

— Знаю. Не планирую.

— Планы — вещь ненадёжная. Я заметила.

Кирилл натянул мундир. Сел на кушетке, не уходил. Марго убирала инструменты — привычно, аккуратно, каждый флакон на своё место.

— Марго.

— Да.

— На арене вчера. Серов снял капюшон. Ты видела его лицо?

Марго замерла. Руки — над столом, флакон — в пальцах. Секунда. Две. Потом — поставила флакон. Повернулась.

— Видела.

— И?

— И — увидела тебя. Другую версию, чуть старше, чуть жёстче, с шрамом, которого у тебя нет. Но — тебя. — Она скрестила руки. — Я не дура, Громов. Или — как тебя теперь?

Громов. Третий человек, который называл его по настоящей фамилии. Лера, Никита, Марго. Список растёт. Список людей, которые знают — и от которых зависит, доживёт ли он до конца учебного года.

— Марго. Можешь проверить ДНК?

— Чей?

— Мой. И его.

— Серова.

— Да.

Марго смотрела на него. Каштановые глаза, золотые крапинки. Без ссутуленности, без маски — та Марго, которая проступала всё чаще: прямая, собранная, с умом, который работал быстрее, чем показывала.

— Его ДНК — откуда? Он вряд ли зайдёт в медблок и протянет руку.

— На арене. После боя. Он стоял на бетоне — босиком, без обуви. Я заметил: следы. Мокрые, от растаявшего снега. Бетон — пористый. Клетки кожи — в порах. Если взять образец с арены…