Поодиночке — сгорим.

— Кирилл, — голос Марго. Тихий, но — твёрдый. — Я умею гасить фиолетовый. Ты только что это видел. Мой дед разработал методику, мать сохранила записи, я — освоила. Десять-пятнадцать минут, ежедневно. Процедура — несложная, но нужна регулярность. Без неё — хроматический след копится. Рано или поздно — прорвёт. Спонтанный выброс, который увидят все.

— И ты предлагаешь…

— Я предлагаю помощь. Ежедневно. Без условий.

— Без условий не бывает.

Марго помолчала.

— Одно, — сказала она. — Я хочу знать, кто убил моего деда. Канцелярия закрыла дело. Черновы — замяли. Но я знаю: это связано с Громовыми. С твоим отцом. С тем, над чем они работали. Найди ответ — и мы в расчёте.

Кирилл смотрел на неё. Марго Златова. Тринадцать лет назад — девочка, которая открыла мамин сейф. Сейчас — целительница, которая десять лет искала Громова, чтобы задать один вопрос.

Кто убил моего деда?

Тот же вопрос, который задаю я. Кто убил мой род? Кто отдал приказ?

Один вопрос. Два человека. Разные потери — но одна пустота.

— Договорились, — сказал Кирилл.

Марго кивнула. Встала. Вернулась к рабочему столу — и за три секунды снова стала тихой, ссутуленной девочкой с каштановой косой, которая никому не интересна. Маска — на месте. Как у всех. Как в этой Академии, где каждый — не тот, за кого себя выдаёт.

Она начала заполнять медицинский отчёт. Почерк — мелкий, аккуратный, докторский.

— Диагноз: трещина девятого ребра слева. Ушиб мягких тканей. Лечение: стихийная терапия, восстановление костной ткани. Прогноз: полное восстановление в течение трёх-четырёх дней.

Ни слова о фиолетовом. Ни буквы. Чистый, стерильный, безупречный отчёт. Как будто хроматической деформации никогда не было.

Кирилл встал. Натянул мундир. Ребро — ещё болело, но — тише. Марго вылечит завтра, окончательно.

Завтра. И послезавтра. И каждый день — десять-пятнадцать минут, золотые руки на коже, лавандовый свет, вдавливающий фиолетовый обратно вглубь.

Ежедневная процедура. Как чистить зубы.

Только ставки — чуть выше.

Он двинулся к двери. На пороге — обернулся.

— Марго.

— Да.

— На фотографии — трое. Корнеев, мой отец, твой дед. «Втроём — выстоим.» Но они работали не втроём. Был кто-то ещё?

Марго замерла. Ручка — над бумагой, застыла.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что книгу твоего деда засекретили грифом «Национальная Секретность» ещё до изъятия. Такой гриф ставит не Канцелярия — Имперская Администрация. Значит — кто-то наверху знал о работе Козырева. Не после — до. Знал и молчал. Или — знал и участвовал.

Марго медленно опустила ручку. Посмотрела на Кирилла. В каштановых глазах — что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не удивление. Узнавание. Как будто он произнёс слово, которое она слышала однажды, давно, и пыталась забыть.

— Мать, — сказала Марго. — Мать говорила… один раз, когда думала, что я сплю. Говорила по телефону. С кем — не знаю. Сказала: «Отца убили не Черновы. Черновы — исполнители. Приказ пришёл выше. С самого верха.» И потом — замолчала. И больше никогда об этом не говорила.

С самого верха.

Император.

Кирилл кивнул. Вышел.

Коридор. Тишина. Запах бетона и озона.

Кирилл шёл к выходу — медленно, придерживая бок. Ребро ныло, но терпимо. Фиолетовый — погашен. Отчёт — чистый. Протокол «Вьюга» — без новых данных.

Но Рысин — улыбался. Рысин — чувствовал. Его тень-зонд коснулась стенки седьмого канала и вернулась с ответом, который не фиксирует ни один датчик. Субъективный ответ. Ощущение. Интуиция профессионала, который двадцать лет ищет — и наконец нащупал.

Он не знает наверняка. Но — подозревает. Сильнее, чем вчера. Сильнее, чем неделю назад.

Каждый контакт — ближе. Каждый удар — глубже. Каждый день — опаснее.

Лера ждала у выхода из корпуса. Стояла у колонны — бело-синяя, прямая, с учебником подмышкой. Как всегда. Как будто ничего не произошло.

— Идём, — сказала она.

Они пошли. Аллея, липы, гранит. Вечерний свет — низкий, золотистый, последний.

— Он знает, — сказала Лера. Тихо, на ходу. — Не доказал — но знает. Я видела его лицо, когда он вышел с полигона. Он — доволен.

— Доволен — не значит уверен.

— Довольный Рысин — хуже уверенного. Уверенный — действует. Довольный — планирует. А планы Рысина…

Она не закончила. Не нужно было.

— Марго, — сказал Кирилл. — Она — с нами. Целительница. Умеет гасить фиолетовый. Процедура — ежедневная.

Лера посмотрела на него. Быстрый взгляд, оценивающий, холодный.

— Ты доверяешь ей.

— Я доверяю её мотивации. Её деда убили те же люди, которые уничтожили мой род. Её гнев — не притворство. Такое не подделаешь.

— Гнев — не гарантия лояльности.

— Нет. Но — лучшее, что у меня есть.

Лера отвернулась. Смотрела вперёд — на аллею, на фонтан, на корпуса в вечернем свете. Молчала.

— Ледовская.

— Да.

— Ты видела фиолетовый. На моих рёбрах. Вблизи.

— Видела.

— И?

Лера остановилась. Повернулась к нему. Свет падал сбоку, очерчивая профиль — тонкий, точный, как на камее.

— И — ничего, — сказала она. — Я увидела то, что ожидала. Подтверждение гипотезы. Не больше.

— Не больше?

— Нет. — Пауза. — Может быть — чуть больше. Но это — мой вопрос, не твой.

Она развернулась и пошла. Шаг ровный, хвост качается, спина прямая.

Кирилл смотрел ей вслед.

«Может быть — чуть больше. Но это — мой вопрос, не твой.»

Ледовская. Загадка, завёрнутая в тайну, упакованная в лёд.

Он пошёл к корпусу «Север». Каждый шаг — боль в ребре, глухая, пульсирующая. Каждый шаг — мысль, чёткая, как удар метронома.

Рысин — знает. Но не может доказать. Пока — не может. Но будет пытаться. Снова и снова, каждый раз — ближе.

Марго — гасит фиолетовый. Но след — копится. Слой за слоем, как осадок. Порог — неизвестен. Часы тикают.

Лера — видела. И молчит. Пока — молчит. Пока ей выгодно.

Корнеев — прикрывает. Обожжёнными руками, каменным лицом, двадцатью годами молчания. Но — «следующий раз закрыть не смогу».

Данила — стоит рядом. С разбитыми костяшками и ударом отца в Ядре.

Лёха — Искра на троечку. Невидимка с хлебом в салфетке.

Аноним — молчит. «Найди автора.»

Император — на самом верху. «Приказ пришёл с самого верха.»

Кирилл вошёл в корпус. Поднялся на четвёртый этаж. Открыл дверь комнаты 412. Закрыл.

Лёг на кровать. Потолок, трещина-молния, фонарь за окном.

Под мундиром, на рёбрах — чисто. Ни следа. Марго — профессионал. Как дед. Как отец Кирилла, который умел прятаться, но не спрятался.

Как Кирилл — который прячется. Пока — прячется.

Телефон. Кнопочный, старый. Одно сообщение. Не аноним — Данила. Первое сообщение от него, новый номер.

«Ты как?»

Два слова. Кирилл смотрел на них — и впервые за весь день что-то внутри, под стеной, под камнем, под «нет», — потеплело. Не фиолетовым. Не Ядром. Просто — по-человечески.

«Живой», — написал он.

Отправил. Положил телефон на тумбочку.

Закрыл глаза.

Завтра — первая процедура у Марго. Пятнадцать минут. Золотой-лавандовый свет. Гашение фиолетового. Первый день из… скольких? Ста? Двухсот?

Козырев не определил порог. Не успел.

Значит — определю я. По себе. На собственной коже.

Другого лабораторного материала — нет.

На четвёртый день Марго сломала тишину.

Они работали в медблоке — как вчера, как позавчера, как три дня назад. Утро, семь ноль-ноль, до первой лекции — полтора часа. Кирилл на кушетке, мундир снят, рёбра — залечены, костная ткань срослась на второй день. Марго — рядом, руки на его боку, золотой-лавандовый свет, привычный ритуал. Пятнадцать минут. Как чистить зубы.

Первые три дня Марго молчала. Работала — тихо, сосредоточенно, глаза полуприкрыты, лицо — маска. Гасила фиолетовый: осадок, который скапливался за ночь, — тонкий, еле заметный слой под кожей, как налёт на стенках чайника. Каждое утро — чуть больше. Каждое утро — чуть глубже.