Почерк — не анонима. Другой. Крупный, уверенный, с росчерками на заглавных.

Четыре слова.

«Корнеев тебя прикрывает. Интересно — почему.»

Без подписи. Без номера. Без следа Ядра на бумаге.

Кирилл перечитал. Поднял глаза.

За окном — мусорные контейнеры, фонарь, вечерняя тишина. И на скамейке у фонтана — пустое место, где минуту назад сидели двое.

Ушли. Оба. Корнеев — и человек в тёмном пальто.

Кирилл положил записку на стол. Рядом с повесткой, которую нашёл утром.

Два документа. Одна повестка — от Академии. Одна записка — от Артёма Чернова.

Почерк. Крупный, уверенный, с росчерками. Он видел этот почерк на жалобе — рег. № 447-Д, которую юрист зачитывала в зале Совета. Артём писал от руки — старомодно, по-черновски, как учат в семье, где бумага важнее экрана.

Артём. Нокаутированный час назад. Записка — под дверью. Значит — либо написал заранее, до боя. Либо — кто-то принёс за него.

«Корнеев тебя прикрывает. Интересно — почему.»

Он знает. Или догадывается. Связь между мной и Корнеевым — не секрет для того, кто умеет смотреть. Куратор, который гасит дело о поджоге. Куратор, который даёт согласие на дуэль. Куратор, который опрашивает раздатчицу.

Слишком много для «просто куратора». И Артём — не дурак. Его отец — тем более.

Кирилл лёг на кровать. Потолок — белый, с трещиной от угла к лампе. Трещина — похожа на молнию. Или на фиолетовую линию на коже, которую он прячет под мундиром.

Итого. День первый — Ледовская заметила, что я не реагирую на давление. День второй — Корнеев заметил стойку. День третий — шкаф 9, фотография, Рысин. День четвёртый — поджог. День пятый — столовая. День шестой — Совет, дуэль, нокаут.

Шесть дней — и вокруг меня уже паутина. Черновы подают жалобы. Корнеев прикрывает. Лера наблюдает. Рысин записывает. Аноним молчит. Артём лежит в медблоке с ушибом печени и планирует следующий ход.

А в ложе для преподавателей — человек в тёмном пальто, которого не было утром и который видел всё.

Хороший был план — «не высовываться, не привлекать внимания, наблюдать». Отличный. Гениальный. Продержался шесть дней.

Новый рекорд бессмысленности.

Стук в дверь.

Кирилл не двигался. Прощупал — Ядро за дверью. Маленькое, тёплое, дрожащее.

Лёха.

Открыл.

Лёха стоял на пороге. Бледный, очки криво, пальцы вцепились в чашку с чаем. Горячий — пар вился.

— Ты, — сказал Лёха. — Ты. Двенадцать секунд. Один удар. Ты — вот это вот — реально — я даже — блин.

— Зайди, Лёх. Чай стынет.

Лёха зашёл. Сел. Поставил чашку на стол. Посмотрел на Кирилла — и в его лопоухом, мелком, очкастом лице было что-то, чего Кирилл не ожидал.

Не восхищение. Не удивление.

Тревога.

— Кирилл, — сказал Лёха тихо. — Тот мужик. На скамейке. После боя. В пальто.

— Что с ним?

— Я видел его раньше. В Капотне. Год назад. Он приезжал в наш район, в приют. Я шёл мимо, увидел машину — чёрную, с тонировкой, номера — федеральные. Запомнил лицо. Такое лицо не забудешь.

Кирилл медленно сел на кровать.

В приюте. Год назад. Рысин — или кто бы он ни был — приезжал в приют, где вырос Кирилл.

— Я спрашивал у отца — он говорил: «Из министерства приезжали. Проверка скорее всего.» Но это была не проверка. Проверки не приезжают на чёрных машинах с федеральными номерами в приют.

Тишина.

Год назад. За год до моего поступления. Он знал, где я. Он искал — и нашёл. И пришёл проверить.

Кирилл посмотрел на записку на столе. «Корнеев тебя прикрывает. Интересно — почему.»

А потом — на Лёху. На его лопоухую, перепуганную, честную физиономию.

Паутина. Везде — паутина. И я — не паук.

Я — муха.

Утро началось с тишины.

Неправильной тишины — Кирилл понял это ещё до того, как открыл глаза. Обычно в семь утра корпус «Север» гудел, как трансформаторная будка: хлопали двери, бубнили голоса, кто-то вечно ронял что-то тяжёлое этажом ниже. Нормальный утренний шум общежития, набитого семнадцатилетними аристократами, которые не умеют быть тихими, потому что их никогда не просили.

Сегодня — ничего. Только скрип трубы в стене и чьё-то далёкое покашливание.

Кирилл открыл глаза. Потолок, трещина-молния, серый свет за окном. Сентябрь дохнул сыростью сквозь неплотно закрытую форточку.

Ядро — тихое, свёрнутое. Фиолетового нет. Вчерашний бой не вытащил его наружу — повезло. Или не повезло, а просчитал точно. Один удар, одна вспышка кинетики, белая, нейтральная. Ничего лишнего. Ничего, что нельзя объяснить верхним Пламенем и хорошей реакцией.

Ничего — кроме того, как именно он это сделал.

Кирилл сел на кровати. Записка Артёма лежала на столе, где он оставил её вчера: белый листок, сложенный вдвое, крупный почерк с росчерками.

«Корнеев тебя прикрывает. Интересно — почему.»

Написал до боя. Точно — до. Потому что после боя Артём лежал в медблоке, а записка ждала под дверью, когда Кирилл вернулся с арены. Артём знал, что проиграет? Нет. Артём допускал, что может проиграть, — и подготовил ход на оба исхода. Победа — рентген на арене. Поражение — записка, давление, новый вектор.

Черновы не бывают без плана Б. Наверное, даже спят с планом Б под подушкой.

Кирилл встал, умылся, натянул мундир. Рукав — зашитый, после когтей Артёма шов пошёл криво, ткань морщила. Плевать. Не на показ.

Вышел в коридор.

И понял, почему тишина.

Коридор четвёртого этажа — обычно пустой в семь утра — не был пустым. Три человека стояли у лестницы, притихшие, и смотрели вниз. Ещё двое — у окна, переговариваются шёпотом. Когда Кирилл появился в дверях, все пятеро замолчали. Посмотрели на него. Один — паренёк из Вороновых, земля, мелкий — открыл рот, закрыл и отвернулся.

Остальные — тоже. Быстро, одновременно, как по команде.

Не презрение. Не уважение. Что-то третье, для чего у них ещё нет слова.

Вчера вечером — безродный стипендиат в сером мундире, пустое место, «внеконкурсный поток». Сегодня утром — парень, который уложил Чернова за двенадцать секунд. Одним ударом. И они не знают, как с этим быть. Вычёркивать из категории «мусор» — но в какую перекладывать?

Кирилл прошёл мимо, не замедлив шаг. Лестница, второй этаж, коридор.

Столовая.

Здесь тишина кончилась — но вместо обычного гула висело что-то другое. Электрическое. Как предгрозовое давление, только вместо озона — взгляды. Десятки. Кирилл вошёл, взял поднос, встал в очередь — и почувствовал на себе каждую пару глаз, как ладони, положенные на спину. Не больно, но ощутимо.

Раздатчица — та самая Мария Ильинична, двадцать два года стажа, которая видела подножку, — положила ему каши на треть больше обычного. Молча. Даже не посмотрела. Просто — больше каши.

Маленькие люди. Маленькие жесты. Мария Ильинична не выйдет на трибуну и не произнесёт речь. Она положит лишний черпак каши, и это — её «спасибо».

Кирилл сел за свой стол у стены. Лёха появился через минуту — молча, с подносом, без чайника. Сел напротив. Ковырял кашу, не поднимая глаз. Вчерашняя тревога никуда не делась — залегла под очками тёмными полукружьями.

— Не спал? — спросил Кирилл.

— Думал.

— О чём?

— О чёрных машинах с федеральными номерами.

Кирилл кивнул. Лёха прав — думать было о чём.

— Лёх. Тот человек — если увидишь его снова, не подходи. Не смотри. Не запоминай, куда идёт. Просто — мимо.

Лёха поднял глаза.

— Он опасный?

— Он — из тех, для кого люди вроде нас — строчки в отчёте. Строчки можно вычеркнуть.

Лёха побледнел. Очки съехали. Он поправил их дрожащим пальцем — и Кириллу на секунду стало стыдно. Парню семнадцать, он из Щёлковых, малый род, Искра на троечку. Он не подписывался на это.

Никто не подписывался.

— Просто будь обычным, — сказал Кирилл мягче. — Ты умеешь. Ты — лучший в этом, Лёх. Никто не замечает обычных.

Лёха кивнул. Опустил глаза в кашу.