Корнеев не двигался. Не дышал.

— Тело не обнаружено, — повторил Кирилл. — Двадцать два тела — найдены. Идентифицированы. Похоронены. Двадцать третье — нет.

Он встал. Забрал обе фотографии со стола. Убрал во внутренний карман мундира.

— Мой отец вошёл в горящее поместье. Но его тело — не нашли. Либо — сгорел полностью, до атомов, без следа. Либо — вышел.

Кирилл посмотрел на Корнеева. На каменного, сухого, шестидесятилетнего человека, который шестнадцать лет приезжал к приюту в Капотне и стоял за забором, глядя на окна третьего этажа.

— Если вышел — он жив. Где-то. Уже двадцать лет.

— Я думал об этом, — прошептал Корнеев. — Каждый день. Семнадцать лет.

— Я знаю, мастер. Я знаю.

Кирилл пошёл к двери.

— Безродный.

Остановился.

— Кирилл. — Корнеев назвал его по имени. Впервые. Не «безродный», не «курсант», не «Громов». Кирилл. Так, как называют — своего. — Будь осторожен. Рысин не уехал. Он подал запрос на продление инспекции. Ему — отказали.

— Отказали?

— Северов. Директор закрыл инспекцию. Формулировка: «Аномалия не подтверждена, основания для продления отсутствуют.»

— Северов — ваш?

— Северов — ничей. Но — справедливый. Без доказательств — не даст ордера.

— Значит — Рысин уедет?

— Уедет. Но — вернётся. С доказательствами или без — вернётся. Это вопрос времени.

— Сколько?

— Месяц. Может — два. До Зимнего Турнира — точно. — Корнеев помедлил. — И когда вернётся — будет другой разговор. Не «показательное занятие». Ордер. Принудительное сканирование. Лаборатория.

— Что делать?

— Стать легальным. — Корнеев встал. Подошёл к окну, встал как раньше — спиной, руки за спиной. — Зимний Турнир. Если ты выйдешь на арену и покажешь Пламя — чистое, стабильное, документированное, — аномалию можно списать. «Поздний скачок», «нестабильный резонанс», «побочный эффект стресса». У Канцелярии не будет оснований для ордера. А без ордера — Рысин бессилен.

— Стипендиат не имеет права на турнир.

— Стипендиат — нет. Курсант с допуском куратора — да. Я продавлю. Северов — утвердит. У меня есть… аргументы.

Кирилл стоял у двери.

Турнир. Арена. Двести зрителей. Бои. Каждый — риск. Каждый удар — провокация для Ядра, для седьмого канала, для фиолетового.

Но — без турнира нет легализации. Без легализации — ордер. Без ордера… нет, с ордером — конец.

— Хорошо, — сказал Кирилл. — Турнир.

— Я дам знать, когда будет допуск, — сказал Корнеев.

Кирилл открыл дверь. На пороге — обернулся.

— Мастер.

— Да.

— Спасибо. За приют. За стипендию. За шестнадцать лет за забором.

Корнеев не обернулся. Стоял у окна, руки за спиной.

— Я обещал, — сказал он. — Твоему отцу. В ночь, когда мир горел. Обещал — и держу. Пока могу.

Кирилл вышел. Закрыл дверь.

Коридор. Тишина. Свет из окна — дневной, обычный, будничный.

Он прислонился к стене. Закрыл глаза.

Обещал. Двадцать лет. Шестнадцать поездок к приюту, фонд с одним стипендиатом, камень вместо лица, обожжённые пальцы вместо слов. Всё — обещание. Всё — долг, который нельзя отдать, потому что тот, кому должен, — «тело не обнаружено».

Корнеев не знал, жив ли мой отец. Но — держал обещание. Не потому что верил — потому что не мог иначе.

Такие люди. Каменные. Несломанные. Невозможные.

Кирилл открыл глаза. Оттолкнулся от стены.

Впереди — турнир. Легализация. Арена.

А за турниром — Рысин. Который уедет, но вернётся. Который чувствовал стенку седьмого канала. Который — улыбался.

И где-то — аноним. Который знал о нападении до того, как оно произошло. Который спас ребёнка — или двоих. Который ведёт Кирилла по лабиринту, подбрасывая подсказки, как хлебные крошки.

«Найди автора.»

Автора чего? Книги? Протокола? Приказа?

Или — автора звонка, который раздался в три часа ночи четырнадцатого марта 2007 года?

Кирилл шёл по коридору — и каждый шаг отдавался в ребре, в том месте, где три дня назад горела фиолетовая трещина. Марго погасила. Но — след остался. Глубже. Под кожей, под костью, в Ядре.

Слой за слоем. Как осадок на дне.

Порог — неизвестен.

Часы — тикают.

Телефон завибрировал. Анонимный номер.

Одно сообщение. Шесть слов.

«Рысин уедет. Но не один.»

Кирилл перечитал.

Не один. Рысин уедет — не один. С кем? С информацией? С человеком? С кем-то из Академии?

Или — не один, потому что кто-то уедет вслед за ним. Следить. Контролировать.

Аноним знал. Знал, что Северов закроет инспекцию. Знал, что Рысин уедет. И знал — что-то ещё. Что-то, чего не знал ни Корнеев, ни Лера, ни Кирилл.

«Но не один.»

Кирилл стёр сообщение.

Убрал телефон.

Пошёл дальше. К следующей лекции, к следующему дню, к следующему шагу в лабиринте, из которого не было выхода — только путь вперёд.

Рысин уехал во вторник.

Кирилл видел из окна комнаты 412: чёрная машина, тонированные стёкла, федеральные номера. Та же, которая привезла. Полковник вышел из центрального корпуса в семь утра — тёмное пальто, кашемировый шарф, блокнот в руке. Не торопился. Шёл по аллее мимо лип, мимо фонтана — спокойно, размеренно, как человек, который уходит, но знает, что вернётся. Сел на заднее сиденье. Дверь захлопнулась. Машина скользнула через ворота и растворилась в утреннем потоке.

Кирилл стоял у окна и считал. Не секунды — Ядра. Потянулся щупом, аккуратно, по привычке. Ядро Рысина — сжатое, маскированное, тяжёлое — удалялось. Триста метров. Пятьсот. Километр.

Два.

Исчезло.

Академия выдохнула. Не буквально — но Кирилл почувствовал: давление упало. Не физическое — психологическое. Три недели инспекции — три недели тени, которая стояла за плечом каждого, кто ходил по коридорам. Рысин не давил открыто, не угрожал, не устраивал обысков. Он — присутствовал. И этого хватало.

Теперь — не присутствовал. И коридоры стали шире, потолки — выше, воздух — легче.

Ушёл.

«Рысин уедет. Но не один.»

SMS анонима. Шесть слов, которые жгли память с прошлого вечера. Кирилл достал телефон — кнопочный, старый. Перечитал сообщение. Стёр. Оделся. Вышел.

Столовая. Каша. Привычный стол у стены, без таблички. Лёха — напротив, бледный, очки криво, ложка в каше, как флаг на полюсе.

— Уехал? — спросил Лёха.

— Уехал.

— Реально? Насовсем?

— На время.

Лёха вздохнул. Не облегчённо — устало. Три недели напряжения и для Искры на троечку — много.

— Лёх. Посмотри по сторонам. Не сейчас — в течение дня. Аккуратно. Без нажима. Мне нужно знать — кого не хватает.

Лёха моргнул.

— Не хватает?

— Рысин уехал не один. С ним — кто-то из Академии. Не знаю, кто. Может — курсант, может — преподаватель, может — персонал. Кто-то, чьё отсутствие можно заметить, если присмотреться.

— А ты не можешь сам?..

— Могу. Но ты — невидимка, Лёх. Ты замечаешь то, чего не замечают другие. Потому что на тебя — не смотрят.

Лёха выпрямился. Кривые очки, оторванная пуговица на воротнике, каша на подбородке — и глаза, в которых мелькнуло что-то, похожее на цель. Маленькую, конкретную, его цель.

— Сделаю, — сказал он.

Кирилл кивнул. Доел кашу. Поднялся.

Первая лекция — Белозёрский, дипломатические кризисы. Кирилл вошёл в аудиторию, сел на привычное место. Огляделся — привычный ритуал, привычная паранойя.

Все. Двадцать пять первокурсников — на местах. Данила — первый ряд, восстановившийся, яркий, рыжий. Лера — третий, фарфоровая. Артём Чернов — вернулся из медблока на прошлой неделе, сидел в чёрном мундире, тихий, без свиты, с глазами, которые стали на десять лет старше. Марго — у окна, каштановая коса, ссутуленные плечи. Лёха — предпоследний ряд, уже сканирует, водит глазами по аудитории с усердием новобранца на первом задании.

Все. Никого не хватает.

Может — «не один» означает не человека. Информацию. Рысин увёз информацию. Свои выводы, свои ощущения от теневого зонда, субъективные, непротокольные, но — опасные. Увёз — и передаст Чернову-старшему.