На четвёртой минуте Данила остановился. Тяжело дышал, пот — на лбу, на шее, футболка потемнела. Кирилл — дышал ровнее. Не потому что был в лучшей форме, — потому что дыхательные техники из прошлой жизни экономили кислород.

— Ты делаешь странную штуку, — сказал Данила, утирая лоб рукавом. — Когда я бью правой — ты уходишь влево. Всегда. Но не просто уходишь — ты начинаешь двигаться до удара. За полсекунды. Как будто знаешь, куда я бью.

Потому что знаю. Потому что ты поднимаешь правое плечо на три сантиметра перед ударом. Непроизвольно. Тело предупреждает — если умеешь читать.

— Ты телеграфируешь, — сказал Кирилл.

— Что?

— Поднимаешь плечо. Перед правым прямым — правое плечо идёт вверх, на три пальца. Перед хуком — локоть отходит от корпуса. Перед лоу-киком — переносишь вес на заднюю ногу.

Данила моргнул. Посмотрел на своё правое плечо, как на предателя.

— Серьёзно?

— Попробуй. Встань в стойку. Ударь правой — и следи за плечом.

Данила встал. Замахнулся. Остановился на полпути. Посмотрел на плечо. Оно — ушло вверх. На три пальца. Ровно, как Кирилл сказал.

— Чёрт, — сказал Данила. — Чёрт. Десять лет тренировок — и ни один инструктор…

— Инструкторы учат бить. Не все учат прятать.

Данила опустил руку. Смотрел на Кирилла — и в его глазах, горячих, волковских, происходило что-то медленное и важное. Не дружба — для дружбы ещё нужны слова, время, какая-нибудь глупая общая история. Что-то другое. Признание. Не «ты сильнее» — нет, у Волковых такое не бывает. Скорее — «ты видишь то, чего я не вижу. И это — ценно».

— Покажи, — сказал Данила. — Как убрать.

— Плечо прижми. Перед ударом — не тянись, а толкай. Отсюда, — Кирилл коснулся его лопатки. — Импульс — из спины, не из плеча. Плечо — только проводник.

Данила попробовал. Раз, другой, третий. Удар стал короче, резче — и плечо осталось на месте.

— Лучше, — сказал Кирилл. — Ещё.

— Ты занудный тренер, — буркнул Данила. Но — попробовал ещё. И ещё. И ещё, пока движение не село.

Они работали сорок минут. Без Ядра, без зрителей, без мундиров. Два семнадцатилетних парня на крыше, в темноте, под безвёздным небом. Данила отрабатывал комбинации — медленно, по элементам, как учат новичков, хотя новичком не был. Кирилл поправлял: стойку, положение локтей, угол разворота.

Странно. В прошлой жизни он тренировал бойцов — десятки, сотни. Ранг Столп давал право брать учеников. Но это было — другое. Это было — обязанность, долг, система. Там он был мастером, они — подчинёнными. Здесь — два парня на крыше, один из которых тяжелее на двадцать кило и может поджечь здание щелчком пальцев, а второй — притворяется слабее, чем есть.

И почему-то — это было лучше. Настоящее. Без рангов, без иерархии, без «мастер сказал — ученик сделал». Просто — один учит другого, потому что может. А другой — учится, потому что хочет.

— Перекур, — сказал Данила, плюхнувшись на бортик. Ноги свесил за край — пять этажей вниз, внизу — кусты, скамейки, гравийная дорожка. — Не кури, — добавил он, заметив взгляд Кирилла. — Просто слово такое.

Кирилл сел рядом. Москва дышала внизу — огни, шум, далёкий вой сирены.

— Спасибо, — сказал Данила. Не сразу — после паузы, будто выдавливал слово из себя по буквам. Волковы не говорят «спасибо» легко. Это у них — как признание поражения, только хуже.

— За что?

— За плечо. Десять лет — и никто не сказал. Ни один инструктор, ни один спарринг-партнёр. Или не видели, или не хотели говорить.

— Или боялись. Ты — наследник Волковых. Не каждый рискнёт сказать наследнику, что он делает что-то неправильно.

Данила хмыкнул. Невесело.

— Да. Наверное.

Тишина. Ветер. Огни.

— Кирилл.

Первый раз. Не «безродный», не «Безродный», не «эй, худи». По имени. Кирилл.

— Да?

Данила смотрел на Москву. Лицо — другое, чем обычно. Без огня, без бравады, без волковского «я тут главный». Усталое. Молодое.

— Мой отец приезжает, — сказал он. — На следующей неделе.

— Игорь Волков.

— Да. Глава рода. Ранг Столп. — Данила сжал и разжал кулак — привычка, нервная. — Он хочет посмотреть на тебя.

Кирилл не двинулся. Внутри — да. Снаружи — нет.

— На меня?

— На «безродного, который уложил Чернова за двенадцать секунд». Его слова. — Данила повернул голову. — Ты не понимаешь, Кирилл. Мой отец не «приезжает посмотреть». Мой отец — Столп. Когда Столп смотрит — он видит всё. Каждый слой Ядра, каждую скрытую технику, каждую ложь, которую ты нацепил, как мундир.

Пауза.

— Рысин — полковник. Буря, может, пороговый Гром. Его можно обмануть — артефактом, маскировкой, подменой. Мой отец — Столп. Его обмануть нельзя.

Ветер дунул сильнее — холодный, октябрьский, хотя на календаре ещё сентябрь. Кирилл сидел на бортике, ноги над пятиэтажной пустотой, и чувствовал, как внутри — глубоко, под рёбрами, в точке, где Ядро сворачивалось в тугой узел, — что-то натянулось.

Столп.

Человек того же ранга, которого он достиг в прошлой жизни, — но в этом теле, в этом мире, с Ядром, сжатым до Пламени и трещащим по швам.

Столп будет смотреть на него. Через неделю. Лично. Вблизи.

— Это плохо, — сказал Данила. Тихо, без волковского напора. Просто — факт. — Ты не понимаешь, насколько это плохо.

Кирилл смотрел на Москву. Огни расплывались в ночном воздухе, будто город таял.

Понимаю, Данила. Лучше, чем ты думаешь.

Всю неделю после разговора на крыше Кирилл ждал. Тренировался, сидел на лекциях, держал маску «обычного Пламени», но внутренне был натянут, как струна. И вот… Время вышло.

Он почувствовал Волкова-старшего за минуту до того, как увидел.

Кирилл сидел на лекции Игнатовой — стихийные резонансы в закрытых пространствах, тема скучная, голос мерный, — и вдруг Ядро дёрнулось. Непроизвольно, как зрачок, реагирующий на свет. Что-то огромное, раскалённое, тяжёлое вошло в периметр Академии — и мир вокруг изменился. Не метафорически. Физически. Температура в аудитории поднялась на два градуса за десять секунд. Стакан воды на столе Игнатовой пошёл мелкими пузырьками, как будто начал закипать.

Игнатова оборвала лекцию. Посмотрела в окно. Её обожжённая шея дёрнулась — еле заметно, но Кирилл поймал.

— Продолжим завтра, — сказала она. — Свободны.

Двадцать курсантов зашевелились, загалдели, полезли из-за столов. Кирилл остался сидеть. Закрыл глаза. Потянул щуп — осторожно, кончиком, как хирург трогает рану.

Ядро. На входе в центральный корпус. Огненное — нет, не огненное. Огонь — это Данила: горячий, яркий, с всполохами и перепадами. Это — другое. Не огонь, а жар. Ровный, чудовищный, постоянный. Как ядро планеты. Как магма под коркой — ни один язык пламени наружу, но ты знаешь, что под тонким слоем камня — океан расплавленного железа.

Столп.

Кирилл открыл глаза.

В прошлой жизни он сам был Столпом. Знал, как ощущается эта плотность изнутри — ровное гудение в каждой клетке, чувство, что мир вокруг — тонкий, хрупкий, бумажный, и если нажать чуть сильнее — порвётся. Знал, как Столпы воспринимают окружающих: мелкие огоньки, мотыльки, пыль в луче света. Не из высокомерия — из масштаба. Трудно разглядеть муравья, когда ты — гора.

Но одно дело — быть Столпом. Другое — стоять перед Столпом, когда твоё Ядро сжато до Пламени и трещит по швам.

Данила. Где Данила?

Кирилл нашёл его щупом — красная точка, горячая, знакомая. Первый этаж центрального корпуса. Рядом с отцом. Две огненных точки — только одна была костром, а вторая — Солнцем.

И Данилин костёр горел иначе. Тише. Ровнее. Сжался.

Сын рядом с отцом. Костёр рядом с Солнцем. Неудивительно, что сжался.

Кирилл узнал о «неформальной встрече» через полчаса. Объявление на доске — почерк не секретаря, а кого-то из административных: «Курсантам первого курса — явиться в зал 104 к 14:00. Встреча с представителем рода Волковых. Присутствие обязательно.»