— Знаешь. — Никита повернул голову. Шрам от виска к уху белел в сумерках. — Ты и я. На арене. Открыто. Два Громова, резонанс, фиолетовый на глазах у трёхсот. Я хотел проверить, готов ли ты к этому. Готов ли перестать быть тенью самого себя.

— И что увидел?

— Что не готов. — Никита смотрел в снег. — Ты проиграл Волкову нарочно — чтобы не выйти в финал, чтобы не встретить меня. Ты прячешься, младший. Прятался семнадцать лет в этом теле и будешь прятаться дальше, пока кто-нибудь не сорвёт с тебя маску силой. А когда сорвут — а сорвут обязательно, — ты не будешь готов. И тогда фиолетовый увидят не триста человек на безопасной арене. Его увидят те, кто двадцать лет ждал случая.

Кирилл молчал. Снег ложился на плечи, на волосы.

— Я прячусь, потому что иначе — смерть, — сказал он наконец. — Не игра. Не урок. Лаборатория, вскрытие, конец. Ты сам написал: «торопись». Я и тороплюсь — по-своему. Тихо. Кривой дорогой. Потому что прямая дорога к силе один раз уже привела меня к клинку в спину.

Никита посмотрел на него странно.

— Клинок в спину, — повторил он. — Откуда у семнадцатилетнего сироты такая фраза?

Кирилл понял, что сказал лишнее. Маска дрогнула. Он закрыл её обратно.

— Из книг, — сказал он ровно.

— Из книг. — Никита не поверил. Но и не стал давить. Встал, отряхнул снег. — Ладно, младший. Прячься. Пока можешь. Но запомни две вещи. — Он поднял палец. — Первая: среди тех, кому ты доверяешь, есть человек, который сливает тебя Рысину. Я перехватил факт передачи — не содержание, не имя. Но факт есть. Кто-то из твоих четверых работает на Канцелярию.

— А вторая?

Никита поднял второй палец. И впервые за весь разговор в его голосе мелькнуло что-то, кроме льда и насмешки. Тревога.

— Вторая. Тебя отравят. Скоро. Я не знаю когда и чем, но я знаю — это уже решено. Не Рысиным. Выше. И отравят не чтобы убить — чтобы заставить твоё Ядро сорваться. Чтобы фиолетовый прорвал наружу, при свидетелях, без шанса скрыть. Тогда тебя возьмут — законно, при всех, под предлогом «аномалии». — Никита натянул капюшон. — Не пей ничего, что наливают другие. Не ешь ничего, что приготовили не на твоих глазах. Слышишь?

— Слышу.

— Не слышишь. — Никита шагнул к краю крыши, к пустоте. — Ты слишком привык доверять девочке-льду и волчонку. А доверие — это и есть тот бокал, в который льют яд.

Он шагнул в тень за трубой. Контуры размылись, истончились, как дым.

И — пустота. Снег. Бортик. Никого.

Кирилл остался один на крыше.

В кармане завибрировал телефон. Лёха.

«Финал — ОГОНЬ!!! Лера заморозила Волкову руку как мороженое!!! Ты видел копьё снизу??? Я считал — она держала температуру минус сорок при том, что Волков жарил под двести!!! Это физически невозможно, Кирилл, физически!!! Завтра банкет, пойдём вместе? Я никогда не был на банкете. У меня даже мундира приличного нет.»

Кирилл смотрел на сообщение.

Лёха. Лопоухий. Чайник, который искрит проводкой, а не Ядром. Двоюродный брат Димка, четырнадцать лет, смотрит в стену. Род Щёлковых, должный Черновым по гроб.

Кто-то из твоих четверых работает на Канцелярию.

Лера. Данила. Марго. Лёха.

Кирилл закрыл глаза.

Не сейчас. Не на крыше, не в снегу, не на голых подозрениях. Сначала — банкет. Потом — проверка. Канарейки. Четыре куска лжи, по одному на каждого. И тот, чей кусок всплывёт у Рысина, — крот.

Но не сегодня.

Он написал Лёхе:

«Пойдём. Мундир найдём. Не пей и не ешь там ничего, пока я не скажу.»

Отправил.

И спустился с крыши — в коридор, в тепло, в гул Академии, которая праздновала чемпионку и не знала, что завтра, на банкете, под музыку и тосты, кто-то нальёт в чей-то бокал «Слезу Полыни».

Мундир для Лёхи нашёлся у Данилы.

— На, — Данила швырнул свёрток на кровать в 410-й. — Старый, прошлогодний, я из него вырос в плечах. Тебе будет велик, но лучше, чем твоя серая роба. Хоть на человека похож будешь.

Лёха держал красно-чёрный мундир Волковых, как держат чужую драгоценность.

— Это… с гербом рода. Мне нельзя в гербе Волковых. Я Щёлков.

— Спорешь герб. — Данила махнул рукой. — Или не спарывай. Скажешь, что ты мой оруженосец. — Он хмыкнул. — Шучу. Спори.

Кирилл сидел на подоконнике и смотрел на них двоих — на волчонка, который проиграл отцу и злился на весь мир, и на лопоухого мальчишку, который никогда не был на банкете. Странная компания. Безродный, наследник Столпа и должник Черновых. Если бы кто-то описал ему это в прошлой жизни, Рэн рассмеялся бы в лицо.

Рэн не умел смеяться. Рэн умел только выживать.

А Кирилл — учился. Медленно, криво, через подвалы и чужие мундиры с распоротыми гербами.

Банкетный зал Академии в обычные дни служил трапезной для старших курсов. На Зимний Турнир его преображали: убирали длинные столы, выкатывали круглые, стелили скатерти, зажигали рунные светильники под потолком — мягкий золотой свет, ровный, без теней. Музыканты в углу — струнный квартет, второкурсники с музыкального факультатива. Никто не знал, что в Академии есть музыкальный факультатив, но он был.

Кирилл вошёл и сразу сделал то, что делал всегда, входя в новое помещение: посчитал.

Выходы — три. Главный, служебный за музыкантами, аварийный у дальней стены. Окна — высокие, в две створки, выходят на двор. Людей — около двухсот, плотность Ядер от Искры до Грома. Преподаватели — у дальней стены, отдельным кругом. Директор Северов — в центре их круга, однорукий, прямой, с орденами; рядом — Корнеев, кора и шрамы.

И в дальнем углу, у служебного выхода, — двое в гражданском. Те же. Канцелярия не уходит даже на праздник.

Кирилл отметил всё за три секунды. Профессиональная деформация. Деформация выживания.

— Расслабься, — сказала Лера, появляясь сбоку. Бело-синее платье вместо мундира, волосы распущены — впервые Кирилл видел их распущенными, светлые, до плеч. Без хвоста, без фарфоровой маски лицо казалось моложе. Человечнее. — Ты считаешь выходы. Я вижу по глазам.

— Привычка.

— Плохая привычка для банкета. — Она взяла с подноса проходящего официанта бокал — морс, не вино, первокурсникам вина не наливали. Протянула второй Кириллу. — Держи.

Кирилл не взял.

— Спасибо. Я воздержусь.

Лера посмотрела на него. На бокал в своей руке. На его руку, не потянувшуюся навстречу.

— Ты думаешь, я тебя отравлю.

— Я думаю, что не пью того, чего не открывал сам.

— Разумно. — Она не обиделась. Поставила второй бокал обратно на поднос. — И параноидально. Хотя в твоём случае паранойя — это, кажется, форма здравого смысла.

Они отошли к окну. Музыка, гул голосов, звон бокалов. Артём Чернов сидел за дальним столом со своей пятёркой — тихий, непривычно тихий, ковырял вилкой в тарелке. Данила обнаружился у стола с закусками, где громко спорил с кем-то о технике «Волчьей Пасти», размахивая куриной ножкой. Лёха в великоватом мундире со споротым гербом жался к стене, не зная, куда деть руки, и Марго — в простом тёмном платье, тихая, незаметная — что-то ему говорила, и Лёха кивал, благодарный за то, что хоть кто-то с ним разговаривает.

Команда. Хотя ещё не команда. Пять человек, которых Кирилл не выбирал, но которые почему-то оказались рядом.

Один из них — крот.

— Выйдем на балкон, — сказала Лера. — Здесь душно.

Балкон выходил во внутренний двор. Снег перестал. Небо расчистилось — впервые за неделю, — и над Москвой стояли звёзды, редкие, зимние, колючие. Холод обнял сразу, забрался под мундир. Лера накинула на плечи бело-синюю шаль, и иней не нарастал вокруг неё — она его придерживала, как придерживают дыхание.

Внизу горели фонари. Двор был пуст. Музыка из зала доносилась приглушённо, как сквозь воду.

Они стояли молча. Долго. Кирилл ждал — Лера привела его сюда не подышать. Ледовские ничего не делают просто так.

— Моя мать умерла, когда мне было шесть, — сказала Лера.