Отец улыбался на фотографии. Широко, открыто. Человек, который не боится камеры. Не боится стоять рядом с куратором и улыбаться.

А на обороте — «Беги.»

Что случилось между этими двумя моментами? Между улыбкой и бегством? Сколько прошло — год, два, десять?

И кто написал «Беги»?

Запах.

Кирилл сел на кровати.

Гарь. Тонкая, едкая, с характерной сладостью горящего дерева. Не из окна — из-за двери. Из коридора.

И одновременно — жар. Еле заметный, но нарастающий. Температура в комнате поднялась на градус. На два. На три.

Кирилл бесшумно встал. Босые ноги на линолеуме — горячем. Линолеум у порога — горячий.

Огонь. За дверью — огонь.

Он шагнул к двери и положил ладонь на металлическую поверхность. Горячая. Не раскалённая — но жар рос, и вместе с ним по ту сторону двери нарастал звук: тихое, ритмичное потрескивание пламени, которое ест дерево.

Поджог. Слабая огненная техника — направленный выброс, точечный, без взрыва. Не пожар, а поджог. Прицельный. Мою дверь.

Почерк — Волковы. Направленный огонь, без остаточного рисунка. Чистая злость.

Данила? Нет. Он горячий, но прямой — если бы хотел, пришёл бы сам и сказал в лицо. Это — кто-то из его свиты. Решил выслужиться, «наказать безродного за дерзость».

Дым сочился из-под двери — тонкой серой полосой, как змея. Ещё минута — и сработает пожарная сигнализация. Набегут охранники, администрация, расследование. Кирилл — в центре внимания, Волковы — под подозрением, Данила — в ярости. Скандал. Комиссия. Ещё один повод для Рысина задержаться.

Нет. Не будет скандала.

Кирилл открыл дверь.

Огонь лизал косяк — рыжий, весёлый, жадный. Языки пламени ползли по дереву обшивки, поднимались к потолку. Жар ударил в лицо — сухой, плотный, с запахом смолы и палёной краски. Коридор — пустой. Тот, кто поджёг, уже ушёл.

Кирилл не думал. Тело думало за него — тело, которое прожило две жизни и знало огонь так, как рыба знает воду.

Он вытянул руки перед собой, раскрыл ладони — и потянул.

Не Ядром. Не Нулевой стихией. Просто — техника контроля, которую он освоил в той жизни на четвёртом году обучения у мастера Ро. Любой огонь — это энергия. Энергию можно перенаправить. Сжать. Погасить.

Или — забрать.

Пламя дрогнуло. Языки огня, тянувшиеся вверх, замерли — на секунду, как живые существа, почуявшие хищника. А потом — потекли к его ладоням. Не потухли — именно потекли, как вода в воронку, как железная стружка к магниту. Рыжие ленты скручивались в спирали, втягивались в раскрытые пальцы, и между ладонями Кирилла рос шар — маленький, плотный, оранжевый, горячий.

Три секунды. Четыре. Пять.

Пламя ушло. Дверной косяк — обгоревший, чёрный, дымящийся, но — не горит. Потолок — копоть, но не горит. Огня — нет.

Весь огонь — в его руках. Шар размером с кулак. Горячий, яркий, живой.

Кирилл медленно сжал ладони. Шар уменьшился. Стал с грецкий орех. С горошину. С точку.

Исчез.

Жар ушёл из коридора. Остались запах гари, обугленный косяк и тишина.

Кирилл выдохнул. Опустил руки. Осмотрел дверь — повреждения поверхностные, обшивка обгорела, но металлическое полотно цело. Восстановимо. Замена панели — и никаких следов.

Чисто. Тихо. Никто не…

Скрип.

Кирилл обернулся.

Дверь комнаты 410 — напротив — была открыта.

В проёме стоял Лёха.

Босой, в растянутой футболке, волосы торчком. Очки — криво, на кончике носа. Глаза — огромные, круглые, как два блюдца.

Он смотрел на руки Кирилла.

Кирилл посмотрел на свои руки. Ладони — красные от жара, но чистые. Ни ожога, ни следа. Как будто он только что подержал чашку с горячим чаем, а не стянул в кулаки чужой огонь.

Тишина.

Лёха переводил взгляд — от рук Кирилла к обгоревшему косяку, от косяка — обратно к рукам. Губы шевелились, но звук дошёл не сразу, как при плохой связи.

— Ты… ты только что…

Кирилл не двигался. Не дышал.

Он видел. Он стоял в дверях и видел всё — как огонь тёк ко мне, как я взял его голыми руками, как сжал в точку. Всё.

— Это не Искра, — прошептал Лёха. Голос тонкий, ломкий. — Кирилл… это вообще не Искра.

Лёха стоял в дверях и не моргал.

Кирилл знал этот взгляд. Видел его десятки раз — в прошлой жизни, когда случайные люди оказывались свидетелями того, чего видеть не должны были. Расширенные зрачки, приоткрытый рот, руки — вдоль тела, как плети. Мозг получил картинку, которая не влезает ни в одну привычную рамку, и завис — как старый компьютер, которому скормили файл не того формата.

У меня три секунды, пока он не начнёт думать. Пока не начнёт — легко. Потом — сложнее.

— Лёха, — Кирилл шагнул к нему. Голос — спокойный, ровный, как будто они стоят в очереди за кашей. — Зайди ко мне. Сейчас.

Лёха не двигался. Глаза — на руках Кирилла. Красные ладони, чистые, без ожогов. Секунду назад в этих ладонях умирал огонь.

— Ты… ты только что…

— Лёха. В комнату. Давай.

Что-то в голосе — не громкость, не угроза, а та особая тяжесть, которую невозможно подделать и невозможно проигнорировать — дошло до него. Лёха качнулся вперёд, переступил порог четыреста двенадцатой на негнущихся ногах. Кирилл мягко закрыл дверь. Выглянул в коридор — пусто. Тихо. Ни звука, ни шага, ни чужого Ядра в радиусе двух этажей. Обгоревший косяк дымился, но уже слабо — едкий запах гари расползался по коридору, как чернильное пятно по воде.

Три минуты, может четыре — и дым дотянет до пожарного датчика на лестничной площадке. Нужно проветрить, но сначала — Лёха.

Комната — маленькая, тёмная, окно закрыто. Кирилл включил настольную лампу. Жёлтый круг на потолке, тени по углам, казённая кровать, стол, шкаф, сумка из «Спортмастера» в углу.

Лёха стоял посреди комнаты и смотрел на его руки — не мог оторваться, как от автокатастрофы. Красные ладони медленно бледнели — через минуту-другую не останется ничего, но Лёха это видел сейчас, видел красное, и в его голове красное складывалось с оранжевым — пламя, тёкшее к пальцам, — и давало картину, от которой хотелось сесть.

— Садись, — Кирилл кивнул на кровать.

Лёха сел. Тяжело, как мешок. Колени вместе, руки зажаты между ними, очки — криво, на самом кончике носа. Маленький, лопоухий, в растянутой футболке с «Сочи-2019», и страх в глазах — не за себя. За него.

— Я не сплю, — сказал Лёха. Не вопрос — утверждение. Попытка закрепить реальность, как кнопкой к стене.

— Не спишь.

— Ты взял огонь. Голыми руками. Он тёк к тебе, как… — Лёха сглотнул, — как вода в раковину. Просто — тёк. А потом ты его сжал. В точку. И он исчез. Не потух. Исчез.

— Я знаю, как это выглядело.

— Это не Искра, Кирилл. — Голос Лёхи окреп. Страх уступал место чему-то другому — не пониманию, но его предчувствию. — Это даже не Пламя. Я — Искра. Земляная, слабая, на троечку. Я знаю, на что Искра способна, а на что — нет. И забирать чужой огонь в ладони — это не Искра. Это не Пламя. Это вообще не то, что показывают на занятиях.

Он не глуп. Перепуган до потери пульса, но не глуп. Через минуту паника отступит, и он начнёт задавать правильные вопросы — «что это за сила?», «почему ты прячешься?», «кто ты на самом деле?». Мне нужно дать ему ответы раньше, чем он придумает свои. Потому что свои — будут ближе к истине, чем мне хотелось бы.

Кирилл сел на стул напротив. Так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Облокотился на колени, руки сцепил — спокойно, открыто. Поза, которая говорит: я не угрожаю, я доверяю, мы на одной стороне.

В прошлой жизни это называлось «якорение». Покажи собеседнику безопасность — и он поверит тому, что услышит. Мерзкий приём. Но эффективный.

— Лёха. Послушай. Я расскажу тебе правду. Не всю — но ту часть, которая тебе нужна, чтобы понять ситуацию.

Лёха кивнул. Три раза, быстро, мелко — как болванчик на приборной панели.