Кирилл не повернулся. Понял: если повернётся, она замолчит. Такие вещи говорят в темноту, не в лицо.

— Лёд, — продолжила она. — Стихия Ледовских. Сильная, чистая, родовая. Мать была сильнее отца — её называли лучшей за три поколения. И она… перемёрзла. Так это называется. Когда контроль уходит, и стихия замораживает не мир, а носителя. Изнутри. Я помню — её руки. Под конец они были как стекло. Прозрачные. Я трогала их и не могла согреть. — Пауза. — Мне было шесть. Я думала, если буду держать достаточно крепко, она оттает.

Снег под фонарями. Звёзды. Музыка сквозь воду.

— Отец после этого изменился, — сказала Лера. — Он всегда был холодным — Ледовские все холодные, это профессиональное. Но после матери он стал… выверенным. Каждое слово — расчёт. Каждый шаг — ход. И я стала ходом. Не дочерью — фигурой. «Идеальная Ледовская»: контроль, расчёт, лёд. Меня учили не чувствовать, потому что чувство — это перемёрзнуть. Это умереть, как мать. Прозрачными руками.

Она наконец повернулась. Лицо без маски. Кирилл впервые видел его настоящим — не фарфор, не лёд, а лицо девочки, которая в шесть лет грела стеклянные руки мёртвой матери.

— Иногда, — сказала Лера, — я хочу просто не считать. Один раз. Один вечер. Не просчитывать каждого человека, каждый разговор, каждый ход на десять шагов вперёд. Просто — быть. Как все. Как Волков, который орёт о куриной ножке. Как твой Лёха, который радуется чужому мундиру. — Голос дрогнул, едва-едва, под скулой. — Но я не умею. Меня отучили. И я смотрю на тебя, Громов, и думаю: вот ещё один, кто разучился. Кто считает выходы на банкете. Мы с тобой — два человека, которых научили не жить, а выживать. И мне страшно, что это всё, что у нас есть.

Кирилл смотрел на неё.

И впервые за две жизни почувствовал, как трещит стена. Не фиолетовая трещина в Ядре — другая. Та, которую он строил тридцать четыре года, кирпич за кирпичом, после клинка в спину. Стена, за которой не было никого, кому он позволил бы войти.

Лера стояла перед ним, выложив наружу самое мягкое, что у неё было, — и ждала. Не игры. Не хода. Правды.

И Кирилл — почти. Почти сказал.

Я не тот, кем ты меня считаешь. Я не безродный. Я даже не семнадцатилетний. Внутри этого тела — тридцать четыре года, две жизни, чужой мир, который ты не можешь вообразить. Я Громов. Кирилл Громов, последний — или предпоследний — Пятого Рода. И я тоже устал считать. Я тоже хочу один вечер просто быть. С тобой. Здесь, под этими звёздами, которых я не видел в той жизни ни разу, потому что в той жизни я смотрел только под ноги и за спину.

Он открыл рот.

И мир качнулся.

Не двор. Не балкон. Внутри. Ядро дёрнулось — резко, неправильно, будто кто-то выдернул из него опору. Жар разлился по горлу, спустился в грудь, и Кирилл понял за долю секунды, как понимал всё, — это не резонанс. Не седьмой канал. Это —

— Кирилл? — Лера схватила его за локоть. — Ты белый. Что с тобой?

Яд.

Бокал. Он не пил из бокала. Он отказался. Но —

Закуски. Стол с закусками. Он съел что-то полчаса назад — машинально, не думая, кусок хлеба, потому что Лёха протянул, потому что Лёха всегда протягивает хлеб, потому что хлеб от Лёхи был единственным, чему Кирилл за месяц позволил себе доверять не глядя.

Хлеб.

Седьмой канал вспыхнул — не по его воле, против воли, выворачиваясь, как от чужой стихии, только чужой стихии не было, был яд, разъедающий контроль, растворяющий те три слоя дисциплины, которые он держал семнадцать лет.

— «Слеза Полыни», — выдохнул Кирилл. Сам не зная откуда — тело знало, Ядро знало, эта горечь под языком была из прошлой жизни, из чужого мира, где травили так же изобретательно. — Алхимия. Чёрная.

— Что? — Лера держала его, не давая упасть. — Кирилл, какая полынь, что ты…

Он не ответил. Не мог. Жар поднялся к лицу, и Кирилл почувствовал, как под кожей, на запястьях, на шее, расползается то, что Марго гасила каждое утро по миллиметру.

Фиолетовый.

Не слой. Не трещинка под мундиром. Сеть. Молнии. Расходящиеся по рукам, по горлу, к скулам — наружу, при свете рунных светильников, под звуки струнного квартета, на глазах у двухсот человек, трёх судей, директора-Грома, куратора и двоих в гражданском у служебного выхода.

Лера смотрела на его лицо. На фиолетовые молнии, проступающие сквозь кожу.

И не отпустила локоть.

— Марго, — сказала она. Ровно. Громко. На весь зал, перекрывая музыку. — МАРГО!

Музыка оборвалась.

Зал увидел.

Двести человек, повернувшихся на крик Леры, увидели одно и то же: безродного стипендиата, которого никто всерьёз не замечал весь семестр, — стоящего у балконной двери, белого, с фиолетовыми молниями, ползущими из-под воротника к подбородку, по запястьям, по тыльной стороне ладоней. Свет рунных светильников делал цвет неестественным, ядовитым, чужим.

Тишина. Та особая тишина, которая бывает за секунду до того, как двести человек одновременно вдохнут.

Потом — вдохнули. И зашумели.

— Что это с ним?

— Фиолетовый? Это что вообще за…

— Аномальная стихия, я слышал, у него с самого…

— Это запрещённое. Я видел в учебнике. Это…

Кирилл слышал голоса как сквозь толщу воды. Ядро рвалось из-под контроля — семнадцать лет дисциплины, три слоя воли, и яд растворял их, как кислота растворяет сталь, медленно, неотвратимо. Седьмой канал распахнулся, и через него хлестало — не наружу, внутрь, пожирая, выворачивая.

Слеза Полыни. Тело помнило её из прошлой жизни. Не убивает сразу. Убивает контроль. Заставляет Ядро гореть, пока носитель не сорвётся — или не сгорит изнутри, как мать Леры, прозрачными руками.

Только Кирилл сгорал не льдом. Фиолетовым.

Ноги подломились. Лера держала, но Лера — не Столп, она не могла удержать падающего на одной воле. Кирилл оседал на пол, и фиолетовый расползался, и где-то на краю гаснущего сознания он отметил, холодно, профессионально, последней работающей частью разума:

Меня раскрыли. Полностью. При всех. Это и был план. Никита предупреждал. Отравить, чтобы сорвать Ядро, чтобы фиолетовый прорвал наружу при свидетелях, чтобы взяли — законно, под предлогом аномалии.

Сработало.

— РАЗОЙДИТЕСЬ! — Голос Данилы. Волк прорвался сквозь толпу, расталкивая людей плечами, как ледокол колет лёд. Жар от его Ядра ударил волной, и любопытные отшатнулись. — Назад! Все назад! Дайте целителю пройти!

Марго была уже рядом. Возникла из ниоткуда — тихая, незаметная, она умела двигаться сквозь толпу так, что её не видели, пока она не оказывалась вплотную. Опустилась на колени рядом с Кириллом. Руки — на его грудь, на горло, золотисто-лавандовый свет потёк с ладоней.

— Слеза Полыни, — сказала она. Не вопрос — диагноз. Каштановые глаза сузились, золотые крапинки вспыхнули. — Алхимический. Чёрный синтез. Он не убивает Ядро, он его расшатывает. — Она работала быстро, руки летали над телом Кирилла, нащупывая каналы, перекрывая, гася. — Кто-то очень хорошо знал, что делает. Это не «отравить насмерть». Это «вскрыть». Заставить показать то, что прячешь.

— Можешь остановить? — Лера, с другой стороны, всё ещё держала локоть.

— Яд — да. Фиолетовый — нет. Не здесь, не сейчас, не при двухстах свидетелях. — Марго стиснула зубы. — Слишком поздно гасить незаметно. Они уже увидели. — Она подняла голову, обвела взглядом зал, толпу, лица. И повысила голос — резко, командно, совсем не похоже на тихую девочку-целительницу: — Это токсическая реакция! Аллергический ответ нестабильного Ядра на алхимический токсин! Хроматическая деформация — побочный эффект отравления! Я целитель рода Златовых, я знаю, что говорю!

Зал заколебался. «Токсическая реакция» звучало успокаивающе, по-медицински, не страшно. Половина поверила. Половина — нет.

И в эту половину входили двое в гражданском у служебного выхода.

Кирилл, проваливаясь в темноту, увидел, как один из них достал телефон. Спокойно. Без спешки. Набрал номер. Поднёс к уху.