Ты снова зовёшь. Снова — ночью. Снова — один на один.

Это может быть ловушка. Аноним с Ядром Бури, который следит за мной с первого дня, знает про поджог, про Корнеева, про Чернова-младшего. Знает слишком много для постороннего. И теперь — приглашает на крышу.

Ловушка.

Но ловушки — единственный способ узнать, кто их ставит.

Он стёр SMS. Убрал телефон. Посмотрел на крышу южного корпуса — серый бетон, антенны, водосточные трубы. Пусто.

Через двенадцать часов — не будет.

Крыша южного корпуса пахла дождём и ржавчиной.

Кирилл поднимался по пожарной лестнице — ржавые скобы, вмурованные в бетон, каждая вторая шатается, — и считал. Ступеньки. Этажи. Секунды до полуночи. Причины, по которым это плохая идея.

Причина первая: аноним с Ядром ранга Буря приглашает на крышу ночью. Это либо разговор, либо засада. Процент засады — выше.

Причина вторая: Корнеев поставил контур на моём этаже. Если я ухожу из комнаты ночью — он узнает. Контур зафиксирует пустое Ядро в 412-й.

Причина третья: я всё равно лезу.

Потому что аноним знает про фиолетовый. Знает про Корнеева. Знает про Чернова-младшего и его отца. Он — единственный источник информации, который я не могу получить изнутри Академии. И если он хочет встретиться — значит, ему есть что сказать.

Или есть что взять.

Перемахнул через парапет. Выпрямился.

Крыша — плоская, метров тридцать на двадцать. Вентиляционные короба гудели, как больные органы. Антенный блок — ощетинившийся прутьями — торчал из бетона, как скелет чего-то несбывшегося. Лужи от вечернего дождя блестели в рыжем свете далёких фонарей. Небо — низкое, облачное, без звёзд. Москва внизу — россыпь огней, гул Кольцевой, далёкий вой сирены.

Пусто.

Кирилл расширил «щуп» — осторожно, на двадцать метров. Здание под ногами: сонные Ядра курсантов за стенами, тлеющие угольки в темноте. На крыше — ничего. Ни следа. Ни энергетического отпечатка. Ни остаточного тепла от чужого Ядра.

Никого.

Он простоял пять минут. Ветер трепал полы мундира, забирался под воротник, холодил шею. Десять минут. Тишина — только гудение вентиляции и далёкий, почти неслышный скрежет — лист жести где-то на соседней крыше.

Не пришёл.

Или — пришёл и ушёл. До меня. Проверил, приду ли я. Засёк время. Оценил.

Я пришёл за одиннадцать минут до полуночи. Значит — нетерпеливый. Голодный до ответов. Предсказуемый.

Значит — он узнал обо мне ровно то, что хотел. А я — ничего.

Кирилл развернулся к лестнице.

И остановился.

На парапете — в том месте, где бетон чуть выщерблен, — тусклый блеск. Маленький, круглый, неправильный. Не дождевая капля, не осколок стекла. Что-то другое.

Он подошёл. Присел на корточки.

Монета.

Старая. Потемневшая от времени, с неровными краями, размером с двухрублёвую. Не лежала на парапете — была вплавлена в бетон, вдавлена в поверхность с такой силой, что серый камень вокруг неё оплавился и потемнел. Кирилл провёл пальцем по краю: монета утоплена на миллиметр, бетон вокруг — стеклянистый, как после точечного удара Ядром. Мощным. Прицельным.

Не положить и не снять. Не найти случайно — только если знаешь, где смотреть.

На аверсе — рельеф. Стёртый, но различимый. Птица с расправленными крыльями, хищная, стремительная — не орёл, не сокол. Кречет? Ястреб? В когтях — молния. Или трещина. Или — и Кирилл поймал себя на том, что пальцы задержались на рельефе дольше, чем нужно, — вена. Ветвящаяся линия, похожая на молнию, похожая на корень, похожая на трещину в камне.

Он не знал этот герб. Ни в одном каталоге родов — а он изучил все, какие нашёл, — этого символа не было. Стёрт из истории, как стёрты шестнадцать страниц из учебника, как стёрта книга Козырева, как стёрты двадцать три имени из списка живых.

Но Ядро знало.

Оно дрогнуло. Глубоко, в самом центре, там, где фиолетовый спал, свёрнутый в точку. Не выброс. Не вспышка. Резонанс — низкий, вибрирующий, как камертон, который отзывается на единственную верную ноту. Что-то внутри Кирилла — древнее сознания, древнее памяти, может быть, древнее обеих жизней — потянулось к этой монете, как корень тянется к воде.

Он отдёрнул руку.

Герб Громовых. Нигде не описан. Нигде не сохранился. Уничтожен вместе с родом — или спрятан так глубоко, что двадцать лет поисков ничего не дали.

А здесь — на крыше, в бетоне, под облачным небом — монета. Послание, которое поймёт только тот, чьё Ядро отзовётся на правильный герб.

Тест на кровь.

И я — прошёл.

Он выпрямился. Монета осталась в парапете — маленький круг тёмного металла в сером камне. Птица с молнией в когтях смотрела в небо.

Ты не пришёл. Но ты — был. Ты оставил знак, который не украдёшь, не сдвинешь, не уничтожишь без следа. Знак, который говорит: «Я — Громов. Я — здесь. И я — не стёрт.»

Кто бы ты ни был — ты знаешь мою кровь лучше, чем я сам.

Кирилл спустился с крыши. Вернулся в комнату 412. Лёг. Закрыл глаза. Ядро всё ещё гудело — тихо, на грани слышимости, как далёкий колокол.

Сон не шёл.

Монета горела в памяти. Птица. Молния. Когти.

Кто ты?

Утро пятого дня.

Кирилл открыл шкаф в раздевалке после пробежки — и понял, что день будет длинным.

Мундир — единственный, серый, без герба — висел на месте. Но выглядел так, будто через него пропустили стадо. Рукава вывернуты наизнанку. Швы вспороты — аккуратно, ножницами, не руками. Подкладка выдрана клочьями, свисает бахромой. На воротнике — пятно. Тёмное, маслянистое. Кирилл поднёс к носу: машинное масло. Густое, техническое, из тех, что используют для смазки тренировочных механизмов. Не отстирать. Не замаскировать. Не объяснить «зацепился за гвоздь».

Запасного мундира у стипендиатов не было. Один — и тот казённый.

Так.

Кирилл надел мундир. Вывернул рукава обратно, заправил бахрому подкладки внутрь, поднял воротник, чтобы прикрыть пятно. Издалека — сойдёт. Вблизи — нет. Но «вблизи» — это проблема тех, кто подойдёт.

На учебном планшете — пустота. Белый экран, стандартные настройки. Конспекты четырёх дней, расписание, заметки, ссылки — стёрто. Не просто удалено — перезаписано: файлы восстановлению не подлежали. Кто-то поработал грамотно, в два этапа: сначала удаление, потом забивка пустыми данными. Не подростковая шалость — техника.

Мундир — грубо. Напоказ. Чтобы я знал и все видели. Планшет — тонко. Чтобы я мучился, но не мог доказать.

Два уровня давления. Один — для зрителей, второй — для меня. Кто-то думает системно.

Кто-то — это Артём Чернов.

В коридоре — шёпот. Не тот, к которому он привык: любопытство, презрение, равнодушие. Этот — другой. Направленный, как сквозняк из щели. Смешки, которые гаснут, когда Кирилл оборачивается, и вспыхивают снова, когда отворачивается.

У лестницы — двое из пятёрки Артёма, в чёрных мундирах, стоят у перил, разговаривают между собой. Один — парень с бесцветными глазами и голосом, пропитанным ленью. Второй — шире в плечах, с тяжёлой челюстью и маленькими глазками, похожими на изюм, вдавленный в тесто.

Когда Кирилл прошёл мимо — негромко, но так, чтобы он услышал:

— …говорят, Корнеев его каждое утро в закрытый додзё таскает. Один на один. Занавесочки, тишина. Интересно, чем безродный расплачивается за такое внимание…

Смех. Тихий. Липкий. Как плевок в спину, который вытирать — ниже достоинства, а не вытирать — чувствуешь до вечера.

Кирилл шёл дальше. Ровный шаг. Ровный пульс. Шестьдесят ударов.

Слухи. Самое дешёвое оружие — и самое эффективное. Потому что слух нельзя опровергнуть: любое опровержение звучит как оправдание, а оправдание — как подтверждение.

Артём не дурак. Он не бьёт — он давит. Мундир. Планшет. Слухи. Три вектора, каждый — по отдельности ничтожный, вместе — удавка. И каждый — безопасный для него. Ни одного следа, ни одного свидетеля, ни одного повода для жалобы.