Докладывает. Прямо сейчас. Рысину. Или выше.

Сработало.

Корнеев пробивался сквозь толпу с дальней стороны — медленно, потому что вокруг директора Северова сразу образовалась воронка внимания, и Корнеев двигался против течения. Его лицо — кора и шрамы — было нечитаемо, но Кирилл, гаснущий, успел поймать его взгляд. И в этом взгляде было то, чего Кирилл не видел у куратора никогда: не спокойствие мастера, не отстранённость судьи.

Страх.

Корнеев понял всё мгновенно. Понял, что прикрытие рухнуло. Что «поздний скачок», «нестабильная Искра», вся аккуратная легенда, которую они строили месяцами, — разлетелась за тридцать секунд от одного бокала. Нет. От одного куска хлеба.

Хлеб.

Кирилл цеплялся за эту мысль, проваливаясь. Я съел хлеб. Лёха протянул. Лёха всегда протягивает. Единственное, чему я позволил доверять не глядя.

Лёха.

Нет. Не думать. Не сейчас. Нет доказательств. Может, хлеб был чист, а яд — в воздухе, на руке Леры, на бокале, которого он не пил, на чём угодно. Чернов травит изобретательно. Не обязательно через Лёху.

Но мысль уже легла. Кирпич в стену. И стена называлась: доверять нельзя никому.

Толпа гудела. Марго работала. Лера держала. Данила стоял стеной. Фиолетовый медленно — миллиметр за болезненным миллиметром — отступал под золотым светом, но Ядро ещё горело, ещё рвалось, и сознание уходило.

Последнее, что увидел Кирилл, — не Марго, не Леру, не Данилу.

В дверях зала, у главного входа, стоял человек в капюшоне. Никита. Появился из ниоткуда — фазовый сдвиг, сквозь стену, сквозь толпу. Он смотрел на брата, лежащего на полу в фиолетовых молниях, и на его лице не было страха. Не было даже привычной насмешки.

Была ярость.

Чистая, белая, страшная. Ярость человека, которого предупреждали, которого не послушали, и который теперь смотрел, как сбывается худшее. Ярость старшего брата, опоздавшего на полшага.

Никита поднял руку. Тронул запястье. И на его коже — открыто, не скрывая, у всех на виду, — вспыхнул фиолетовый. Яркий. Зеркальный к фиолетовому Кирилла.

Резонанс.

Через весь зал — двадцать метров, больше предела, но яд расшатал каналы, и резонанс пробил дистанцию — Ядро Кирилла откликнулось на Ядро брата. Вспышка. Боль. Свет — фиолетовый, на двоих, на двух концах зала, как два полюса одной молнии.

Кто-то закричал.

И темнота наконец сомкнулась.

Последняя мысль — не страх, не боль. Холодная, ясная, профессиональная, как всё, чем он жил две жизни:

Теперь знают все. И теперь — началось по-настоящему.

Чернота.

— …пульс семьдесят, падает. Каналы перегружены. Седьмой — на пределе, я держу, но он сопротивляется даже без сознания, тело само не хочет открываться. Хорошая дисциплина. Даже в отключке — дисциплина…

Голос Марго. Издалека. Сквозь воду.

— …сколько он продержится?

Корнеев.

— …не знаю. Яд я вытяну за сутки. Фиолетовый — дольше. Он набрал слоёв за один вечер больше, чем за весь семестр. Стресс, резонанс, яд — всё разом. Я работаю на пределе. Если кто-то войдёт сюда с проверкой в ближайшие три дня — я не смогу спрятать. Ничего не смогу спрятать.

Пауза.

— Никто не войдёт. — Голос Корнеева. Низкий, плотный, как сам Корнеев. — Я ставлю контур. Личный. Через него пройдут четверо. Ты, я, Волков, Ледовская. Больше — никто. Ни комендант, ни директор, ни Канцелярия. Никто.

— А пятый?

Тишина.

— Какой пятый? — спросил Корнеев.

— Тот, что приходит через окно. — Голос Марго — ровный, без удивления. — Я видела его прошлой ночью. Сидел у кровати. Лицо — как у Кирилла, только старше и со шрамом. Я не задавала вопросов. Но он приходит. И контур его не остановит — он проходит сквозь стены.

Долгая пауза.

— Пусть приходит, — сказал Корнеев наконец. Тяжело. — Если он то, что я думаю, — контур ему всё равно не помеха. А если он враг — он бы уже убил Кирилла во сне.

— Он не враг, — сказала Марго. — Я читала его Ядро, когда он сидел рядом. Та же стихия, что у Кирилла. Та же кровь. — Пауза. — Завтра будет результат полного анализа. Материнская линия. Я почти закончила. И, Корнеев… — голос дрогнул, впервые, — вам это не понравится.

Темнота. Голоса утонули.

И Кирилл Громов провалился глубже, чем сон, — туда, где не было ни фиолетового, ни яда, ни масок. Туда, где впервые за обе жизни ему не снился огонь.

Снился — снег. Тихий, белый, бесконечный. И две фигуры на крыше, в трёх метрах друг от друга. Брат и брат. Слишком близко, чтобы не сгореть. Слишком далеко, чтобы согреться.

Кирилл не приходил в себя трое суток.

Для него этих трёх суток не существовало — была только темнота, в которой иногда всплывали голоса, обрывки, лица, и снова уходили под воду. Но мир снаружи не останавливался. Мир снаружи эти три дня держал оборону.

Закрытая палата медблока. Без окон в коридор, с одним окном во двор — пятый этаж, высоко. Кровать. Капельница с целительским составом. И — контур.

Корнеев поставил его в первую же ночь. Не учебный, не стандартный — личный, тот, что ставят на собственное жилище мастера ранга Гром. Рунная сетка по периметру палаты, привязанная к Ядру самого Корнеева, считывающая Ядро каждого, кто касался двери. Четыре подписи в допуске: Корнеев, Златова, Волков, Ледовская. Пятая — не вносилась, потому что пятый входил не через дверь.

Комендант пришёл на второй час. Контур не пустил. Комендант возмутился. Корнеев вышел в коридор, сказал коменданту три слова, и комендант ушёл и больше не приходил.

Преподаватель Белозёрский, читавший историю, пришёл «справиться о здоровье курсанта». Контур не пустил. Белозёрский постоял, посмотрел сквозь стекло двери на фиолетовые отблески, играющие на коже лежащего мальчишки, и ушёл — слишком быстро, слишком молча. Корнеев проводил его взглядом и сделал в памяти пометку.

Двое в гражданском не приходили. Канцелярия не ломится в двери. Канцелярия ждёт. Канцелярия пишет рапорты.

Данила дежурил у двери. Не каждую ночь — все ночи. Притащил стул из аудитории, сел, скрестил руки и сидел, как пограничный столб. Когда любопытные первокурсники подходили подсмотреть на «фиолетового безродного», Данила вставал, и жар его Ядра — Пламя на границе с Бурей — выкатывался в коридор волной, и любопытные вспоминали, что у них срочные дела.

— Ты не обязан, — сказала ему Лера на вторую ночь, найдя его на посту.

— Обязан, — ответил Данила. — Он за меня встал, когда Артём гонял новичков. Он мне руку перевязывал, когда я разбил костяшки о стену. Он… — Данила запнулся. — Он поддался мне в полуфинале, чтобы я выиграл при отце. Я знаю. Я не дурак. Не знаю почему — но он это сделал для меня. — Он посмотрел на дверь, за которой лежал Кирилл. — Волковы не оставляют своих. А он мой. Несмотря на всё. Несмотря на то, что он, оказывается, кто-то совсем другой.

Лера села на пол рядом со стулом. Бело-синяя, прямая, в коридорной полутьме.

— Ты не спрашиваешь, кто он на самом деле.

— А ты знаешь?

— Догадываюсь. — Лера смотрела в стену. — Фиолетовая стихия. Поглощение. Изъятые из библиотеки книги. Куратор, который знал его отца. Имя «Громов», которое он не произносит, но которое висит над ним, как дым. — Она помолчала. — Пятый Род. Тот, которого уничтожили двадцать лет назад. «Мятеж, подавленный объединёнными силами Четырёх Родов». Так пишут в учебнике. Так рассказывает Белозёрский. — Пауза. — Мой отец был одним из тех Четырёх.

Данила медленно повернул голову.

— Ледовские участвовали в уничтожении Громовых?

— Все четыре участвовали. Волковы, Ледовские, Златовы, Черновы. — Лера говорила ровно, но руки сжались в кулаки на коленях. — Твой отец, Данила. И мой. Двадцать лет назад. — Она подняла на него глаза. — Мы с тобой сидим под дверью человека, чью семью убили наши отцы. И охраняем его. От людей, которых послали наши отцы.

Тишина в коридоре. Капельница за дверью капала — тихо, мерно.