Кирилл лёг на кровать. Потолок, трещина-молния, фонарь за окном. Декабрь. Холод. Тринадцать дней до турнира.

Тринадцать дней, чтобы подготовиться к бою с Башировым. К возможному бою с Данилой. К возможному бою с Артёмом. К возможной встрече с Серовым — в финале, если оба дойдут.

Тринадцать дней, чтобы остаться невидимым. Пламя — белое, тусклое, стабильное. Маска — на месте. Фиолетовый — под контролем. Марго — каждое утро, пятнадцать минут, золотой-лавандовый свет.

Тринадцать дней.

Кирилл закрыл глаза.

В темноте за веками — не фиолетовый. Не белый. Просто — темнота. Пустота. Тишина.

И в этой тишине — одно имя, которое не давало уснуть.

Серов.

Кто ты?

Зачем ты здесь?

И — что ты покажешь, когда выйдешь на арену?

Ответа не было. Пока — не было.

Но турнирная сетка висела на стене Большого зала — тридцать два имени, шестнадцать пар, одна вершина. И где-то в этой сетке — в нижней половине, в правом углу, последним номером — стоял призрак.

Который через тринадцать дней обретёт лицо.

Четырнадцатое декабря. Арена.

Кирилл проснулся в шесть — за три часа до первого боя. Не по будильнику — по инстинкту. Тело знало: сегодня — другой день. Мышцы были собраны ещё до того, как мозг включился, Ядро — плотное, свёрнутое, как кулак в перчатке.

Потолок. Трещина-молния. Серый декабрьский свет за окном — тусклый, плоский, без теней. Первый снег лёг ночью — Кирилл видел его на подоконнике, тонкую белую полосу, нетронутую.

Процедура у Марго — в семь. Как каждый день, как ритуал, как молитва.

Медблок. Кушетка. Мундир — снят. Марго — руки на рёбрах, золотой-лавандовый свет, привычные пятнадцать минут. Но сегодня — дольше. Двадцать. Марго работала тщательнее, глубже, как будто вычищала каждый миллиметр.

— Запас, — сказала она, не поднимая глаз. — На арене будет нагрузка. Ядро активируется, седьмой канал — среагирует. Фиолетовый проступит быстрее, чем обычно. Я гашу с запасом — чтобы к вечеру не вылезло.

— Сколько у меня?

— Один бой — нормально. Два — на грани. Три — приходи сразу после каждого. Без пауз.

— Понял.

Марго убрала руки. Посмотрела на него — снизу вверх, сидя на стуле, каштановые глаза с золотыми крапинками.

— Кирилл. Не поглощай. Что бы ни случилось — не поглощай. На арене — датчики. Те самые. «Вьюга» в спящем режиме, но один всплеск — и она проснётся. И Рысин вернётся.

— Знаю.

— Знаешь. Но когда тебя будут бить — тело забудет, что знает. Помни за него.

Кирилл натянул мундир. Тренировочную форму — позже, перед боем. Сейчас — мундир, завтрак, рутина. Обычный день. Притвориться, что обычный.

В столовой — непривычно. Шумнее, ярче, электричнее. Турнирный день: даже каша пахла иначе — или казалось, что пахла, потому что воздух вибрировал от ожидания. Двести курсантов, и каждый второй обсуждал сетку, шансы, ставки.

Лёха сидел за привычным столом — с тетрадкой, разумеется. Перед ним — исписанный лист: имена, проценты, стрелки. Батина школа.

— Обновил, — сказал Лёха, подвинув тетрадку. — Баширов. Я нашёл ещё два его спарринга в архиве — второкурсные, закрытые. Стиль — давящий. Выходит в центр, ставит каменный щит перед собой, двигает его вперёд. Медленно, неотвратимо. Как бульдозер. Противник пятится — упирается в стену — Баширов добивает.

— Слабости?

— Одна. Щит — спереди. Всегда спереди. Фланги — открыты. Он не разворачивается: слишком медленный, слишком тяжёлый. Если обойти — он уязвим.

— Обойти бульдозер. Легко сказать.

— Ну ты же быстрый. — Лёха поправил очки. — Ты — самый быстрый на курсе, Кирилл. Может, в Академии. Если не считать Ледовскую, но она быстрая по-другому — она не двигается, она замораживает.

Быстрый. Да. В прошлой жизни — мастер Ро говорил: «Скорость — это не ноги. Скорость — это решение. Тело догонит, если голова успеет первой.»

— Спасибо, Лёх. Пригодится.

— Ещё кое-что. Баширов — левша. Щит он ставит левой. Правая — бьёт. Если обойдёшь слева — попадёшь в зону удара. Справа — в слепое пятно.

Левша. Щит слева. Обходить справа.

Лёха — Искра на троечку, нерабочий чайник, лопоухий. И — лучший аналитик, которого Кирилл встречал за обе жизни. Не из-за ума — из-за внимания. Лёха видел то, что другие считали неважным. Деталь, мелочь, процент — из них складывалась картина, которую не рисовал никто.

Девять ноль-ноль. Арена первого корпуса. Полный формат.

Кирилл вышел из раздевалки в тренировочной форме — серой, без герба. Единственный серый мундир среди красных, синих, чёрных, золотых. Как карандашный набросок среди цветных картин.

Арена — та же, что на дуэли с Артёмом, но — другая. Расширенная: тридцать метров в диаметре вместо двадцати. Руны — ярче, плотнее, гудят на нижнем пороге слуха. Защитные контуры — двойные. Трибуны — заполнены. Не двести человек, как на дуэли, — больше. Триста? Четыреста? Курсанты всех четырёх курсов, преподаватели, административный персонал. Даже садовник с земляным Ядром — в последнем ряду, с термосом.

И — камеры. Четыре штуки, на штативах, по углам. Запись. Каждый удар — зафиксирован. Каждое движение — в протоколе.

Голый. На арене ты — голый.

Судейский стол: Дронов — в центре, Игнатова — слева, Корнеев — справа. Три мастера, три ранга Буря-и-выше. Три пары глаз, три набора критериев.

Корнеев — каменное лицо, забинтованные пальцы. Смотрел на Кирилла — и не смотрел. Профессиональная нейтральность. Ни кивка, ни взгляда, ни микродвижения, которое можно интерпретировать как поддержку. Судья.

Северов — в ложе, второй ряд. Единственная рука на перилах, базальтовое лицо. Наблюдал.

Кирилл сел на скамью участников. Рядом — другие первораундники: нервные, собранные, каждый в своём пузыре. Артём Чернов — через трёх человек, чёрный мундир, руки скрещены, лицо — бесстрастное. Не посмотрел.

Данила — напротив, через арену, на скамье другой половины сетки. Рыжий, широкоплечий, в красно-чёрном. Поймал взгляд Кирилла — кивнул. Коротко, по-волковски. «Удачи. Но не слишком много — мне тоже пригодится.»

Лера — рядом с Данилой, на той же скамье. Спина прямая, руки на коленях. Фарфор. Ядро — собранное, плотное, как ледяная линза.

Марго — у входа в медблок. Халат, сумка, привычная ссутуленность. Готова.

Первый бой. Не Кирилла — двое второкурсников, огонь против ветра. Кирилл наблюдал: три минуты работы, неплохой уровень, победа огненного — по очкам, техническая. Зал аплодировал. Разминка — для зрителей.

Второй бой. Третий. Четвёртый. Арена разогревалась — буквально и метафорически. Каждый бой — горячее, жёстче, ярче. Второкурсники, третьекурсники. Приличный уровень: стабильное Пламя, у некоторых — нижняя Буря. Кирилл смотрел, анализировал, запоминал. Стили, привычки, слабости.

Пятый бой. Данила.

Данила Волков против Озерова Павла. Огонь против земли. Третьекурсник — крупный, широкий, с каменными наростами на предплечьях. Земляной доспех. Серьёзная защита.

Данила вышел на арену — и воздух загустел. Не от жара, не от давления, — от присутствия. Восемнадцатилетний наследник Волковых шёл по бетону так, будто арена принадлежала ему. Не высокомерно — уверенно. Как волк идёт по своей территории: не торопится, не оглядывается, просто — знает, что здесь — его.

Гонг.

Озеров атаковал первым — каменный кулак, тяжёлый, с земляным усилением. Разумная тактика: ударить прежде, чем Волков разогреется. Каменная перчатка полетела вперёд — двадцать кило усиленного гранита, на скорости, от которой воздух загудел.

Данила не уклонился. Не блокировал.

Шагнул навстречу.

Огонь вспыхнул — не на кулаках, не на руках. Везде. Данила загорелся, как факел — от макушки до пят, сплошная стена пламени, красно-оранжевого, с белым сердцевиной. Температура на трибунах подскочила на пять градусов за секунду. Кто-то в первом ряду охнул и отшатнулся.

Каменный кулак вошёл в стену огня — и расплавился. Гранит тёк, как воск, каменные наросты на предплечьях Озерова пошли трещинами. Третьекурсник отпрыгнул — поздно. Данила ударил — один раз, правый прямой, без телеграфа, из спины, как Кирилл учил. Плечо — на месте. Удар — чистый.