Кирилл лежал и думал.

Артём видел. Артём — не дурак. Артём — сын князя Чернова, и у них за ужином обсуждают, как эффективнее ломать людям кости. И — как искать тех, кого ищут двадцать лет.

Перенаправление каменного блока. Технически — не поглощение. Не седьмой канал. Кинетика — белая, стандартная. Но — на уровне, который не бывает у Пламени. На уровне, который заставляет задавать вопросы.

Артём задаст. Или — уже задал. Себе, отцу, кому-нибудь из черновских аналитиков, которые сидят в тени и считают, считают, считают.

Ещё один слой. Ещё одна нить, которая ведёт к правде. Правда — как фиолетовый: копится, слой за слоем, и рано или поздно — прорвёт.

— Марго. Спасибо. За всё.

— Приходи утром. За результатом. И за процедурой. Фиолетовый — шесть слоёв за сегодня. Бой, резонанс, стресс. Рекорд.

Шесть слоёв. Рекорд.

Часы тикают.

Кирилл встал. Натянул мундир. Ребро — залечено, но — ноет. Память тела. Кости помнят удар, даже когда сращены.

У двери — обернулся.

— Марго. Если ДНК положительный — если он мой брат — я приведу его. Сюда. К тебе. Чтобы ты увидела его Ядро. Изнутри.

— Зачем?

— Потому что Козырев — твой дед — изучал обе формы. Поглощение и сдвиг. Если кто-то в мире понимает, как они работают вместе, — это ты. Наследница его знаний.

Марго смотрела на него. Долго, прямо, без маски.

— Приводи, — сказала она. — Но — не на арену. Не при датчиках. И не при трёхстах свидетелях.

— Договорились.

Кирилл вышел.

Коридор. Ночь. Декабрьский холод, просачивающийся сквозь оконные рамы. Снег за стеклом — белый, тихий, бесконечный.

В кармане — телефон. Кирилл достал. Сообщение от Лёхи:

«Ты КАК?! Ребро?! Жив?! Я считал — блок Каменева = 23 кг, скорость = 40 м/с, кинетическая энергия = 18,4 кДж. Это БУРЯ, Кирилл. Ты поймал БУРЮ РУКОЙ. КАК???»

Кирилл улыбнулся. Впервые за день. Может — впервые за неделю.

«Повезло,» — написал он.

Отправил. Убрал телефон.

Пошёл к корпусу «Север». Комната 412. Кровать. Потолок. Трещина-молния.

Завтра — результат ДНК. Завтра — полуфинал. Завтра — ещё один шаг к финалу, к Серову, к резонансу, который может сжечь его изнутри.

И — завтра нужно решить. Что делать с информатором. Наблюдать — или действовать. Ждать — или ставить ловушки.

Четыре имени. Четыре канарейки.

Или — пять. Потому что Никита — тоже в игре. И его правила — не до конца понятны.

Кирилл закрыл глаза.

Сон не шёл. Вместо сна — лица. Данила, лежащий у стены после Артёма. Каменев, говорящий «сдаюсь» без стыда. Артём, смотрящий с пониманием. Марго, считающая слои. Никита, исчезающий в тени. Лера — которую он не видел весь день. Которая молчала. Которая — может быть — передала фотографию Чернову.

Или — не передала. И Никита — врёт.

Или — правда где-то между. Как всегда. Как в этом мире, где каждый — не тот, за кого себя выдаёт, и каждая правда — наполовину ложь.

Кирилл лежал в темноте и слушал, как за стеной — тихо, мерно, сонно — мерцает Ядро Лёхи. Маленькое, тёплое, верное. Искра на троечку.

И думал: если крот — Лёха, — мир не заслуживает доверия. Ни один мир. Ни этот, ни прошлый.

Но — если не Лёха…

Если не Лёха — значит, мир ещё может удивить.

Телефон завибрировал. Анонимный номер.

Никита.

Два слова:

«ДНК — да.»

Он знал. До Марго, до анализа, до утра. Знал — потому что знал. Потому что кровь — не нуждается в лаборатории. Кровь — знает сама.

Кирилл стёр сообщение. Положил телефон на тумбочку. Закрыл глаза.

Брат. Слово — тяжёлое, как ребро после удара. Тяжёлое — и тёплое. Как чай перед боем. Как рука, которая бинтует разбитые костяшки.

Брат.

Кирилл Громов заснул в четыре утра — и впервые за семнадцать лет ему не снился огонь.

Будильник не понадобился. Кирилл проснулся за минуту до шести — как просыпался в прошлой жизни перед каждым боем, который мог стать последним.

Потолок. Трещина-молния. Серый предрассветный свет, разбавленный снегом за окном. За стеной — Лёха, мерцающий уголёк, спал.

В голове — два слова. Те самые, ночные, анонимные.

ДНК — да.

Никита знал раньше лаборатории. Раньше Марго, раньше анализа, раньше утра. Знал — потому что кровь не нуждается в подтверждении. Но Кирилл нуждался. Не сердцем — головой. Сердце он отучил доверять тридцать четыре года назад, в чужом мире, когда клинок вошёл между лопаток и последним, что он увидел, было лицо друга.

Поэтому — Марго. Поэтому — анализ. Поэтому он встал, оделся и пошёл в медблок, пока Академия ещё спала.

Марго ждала. Не удивилась. Она вообще перестала удивляться его приходам — будто включила Кирилла в расписание процедур, между утренним обходом и завтраком.

— Садись. — Она кивнула на кушетку. — Сначала фиолетовый. Потом — разговор.

Процедура — двадцать минут. Золотисто-лавандовый свет лёг на рёбра, на запястья, на шею — на все точки, где за ночь набрался цвет. Боль уходила медленно, по слоям, как сходит загар.

— Шесть слоёв вчера, — сказала Марго, не отрывая ладоней от его бока. — Три — за ночь. Резонанс не отпускает сразу. Он как эхо в колодце: крикнул один раз — гудит ещё долго.

— Сколько ты можешь снимать?

— Пока — успеваю. — Пауза. Свет дрогнул. — Но «пока» — слово на тонком льду, Громов. Каждое утро тяжелее. Каждый слой — глубже. Я гашу симптом. Причину — не трогаю. Причина в тебе, в седьмом канале, и она растёт.

Громов. Третий человек, который называл его настоящей фамилией. Список рос быстрее, чем фиолетовый.

— Результат, — сказал Кирилл.

Марго убрала руки. Вытерла их о полотенце — медленно, палец за пальцем, тянула паузу, как тянут хорошие врачи перед плохой новостью. Только новость была не плохая. Просто — большая.

— Положительный. — Она села напротив. Каштановые глаза, золотые крапинки, ни тени маски-целительницы. — Серов Н. и Безродный К. — кровные родственники. Братья. Одна отцовская линия. Совпадение по мужской хромосоме — полное. Ошибки нет.

Кирилл молчал. Внутри — ничего не дрогнуло. Он уже знал. Никита написал ночью. Кровь знала сама.

— Это всё? — спросил он.

Марго помедлила. Опустила взгляд на бумагу в руках — её собственные пометки, мелкий почерк, ряды символов.

— Не всё. — Она нахмурилась. — Материнская линия. Я считала её отдельно — целительская техника позволяет читать обе. И там — что-то странное. Не совпадает. Совсем.

— Что значит «совсем»?

— Это значит, что мне нужно больше времени. Машина дала бы ответ за час. Я работаю руками, на клеточном уровне, — точнее, но медленнее. Дай мне день. Может — два. — Она подняла глаза. — Но уже сейчас могу сказать: ваш отец — общий. А вот матери… Кирилл, я бы не торопилась называть вас просто «братьями».

Слово повисло. Просто. Как будто бывают непростые братья. Как будто кровь умеет наполовину.

— Договорились, — сказал Кирилл. — День. Два. Сколько нужно.

Он встал. У двери — обернулся, как привык оборачиваться у этой двери.

— Марго. Сегодня полуфинал.

— Знаю.

— Если я выйду в финал — а в финале может быть Серов…

Марго замерла. Поняла мгновенно — она всегда понимала мгновенно.

— Двенадцать метров, — сказала она тихо. — Арена — десять на десять. Если вы окажетесь на ней вдвоём, одновременно активные, под нагрузкой боя…

— Резонанс. На глазах у трёхсот человек. И трёх судей. И камер.

— Фиолетовый прорвёт у вас обоих. Одновременно. Я не успею. Никто не успеет. — Марго сжала полотенце в кулаке. — Тебе нельзя в финал, Кирилл. Если там окажется он.

— Я знаю.

— Тогда ты знаешь, что должен сделать.

Кирилл знал. Знал с того момента, как увидел жеребьёвку. Просто не хотел произносить вслух — потому что вслух это звучало как то, чем он был все семнадцать лет этой жизни.

Как поражение.

Жеребьёвка финальной четвёрки висела на доске в десять утра. Кирилл подошёл к ней вместе с потоком первокурсников — серая масса, шёпот, тычки локтями. Никто не смотрел на безродного. Все смотрели на сетку.