Он успел.

Корнеев нашёл его вечером, в той же подсобке у зала.

Метель улеглась. За окном синел ранний декабрьский вечер, и снег лежал ровно, нетронуто, и Академия была тиха, как бывает тихо после того, как очень долго ждали беды, а беда прошла стороной.

Фиолетовое уже отполыхало своё — Кирилл переждал возвращение седьмого канала здесь, один, кусая руку, и теперь сидел вымотанный, пустой, но целый. Маска на нём держалась. Запись в канцелярском кристалле говорила: Пламя, шесть каналов, удовлетворительно. Лёха уже передал своё. Лера уже разрезала приказ. Данила уже постоял стеной. Марго уже отравила и спасла его одним и тем же зельем.

Они выстояли. Все шестеро.

— Спасибо, — сказал Кирилл, когда Корнеев вошёл. Он смотрел на забинтованную теперь правую руку мастера. — За всё. За руку. За двадцать лет назад. За сегодня.

Корнеев сел напротив. Тяжело — он тоже вымотался, слоёное Ядро на пороге Столпа держать всю ночь чужой контур стоило ему не меньше, чем Кириллу — его седьмой.

— Не мне, — сказал мастер.

— А кому?

— Отцу своему, — сказал Корнеев. — Когда встретишь.

Кирилл замер.

Снаружи синело. В подсобке пахло пылью и металлом, и где-то капала вода с оттаявшей крыши.

— Мой отец мёртв, — сказал Кирилл. — Я читал список. «Хронику». Двадцать три имени. Громов Е.А. — последней строчкой. Я думал, там будет «убит». Там было «тело не обнаружено». — Он смотрел на Корнеева не отрываясь. — Вы знаете, что это значит. Я спрашивал вас тогда, в палате. Жив ли мой отец. Вы сказали: «Не знаю. Но знаю того, кто знает». Вы не назвали имя.

— Не назвал, — сказал Корнеев.

— Назовите.

И вот тогда Кирилл увидел то, чего не видел за все месяцы ни разу: мастер Корнеев, ранг высший Гром, человек, который не боялся ни Рысина, ни Северова, ни Канцелярии, ни машины, что вырезала целый род, — испугался.

Это было видно по тому, как он не отвёл глаз. Корнеев был из тех, кто, когда страшно, смотрит прямо. И сейчас он смотрел прямо, и в глазах у него стоял тот же холод, что стоял у Кирилла внутри, пока не сошёл «оброк», — холод человека, который сейчас произнесёт имя, и от этого имени уже не будет дороги назад.

— Завтра, — сказал Корнеев. — Не здесь. За стенами Академии. Тебя вывезут — тихо, я договорился, твоё имя нигде не прозвучит. Тебя отвезут к одному человеку. Единственному, кто точно знает, обнаружено тело твоего отца или нет. Потому что если оно не обнаружено двадцать лет — это либо потому, что искать перестали. Либо потому, что кто-то очень высоко приказал не находить.

— Кто он, — сказал Кирилл. Не вопрос. Требование.

Корнеев молчал секунду. Две.

А потом сказал — тихо, и от тихого этого слова в подсобке как будто стало холоднее, чем от всей метели за день:

— Император.