Слой третий был — Лера.

— Бумага с императорской печатью — это сильно, — сказала она. — Но это предписание на спектр. Юридически — медицинская процедура с участием Канцелярии. А медицинская процедура над курсантом из рода, у которого есть глава, требует уведомления главы рода. — Она чуть улыбнулась, и улыбка была холодная, ледовская. — У тебя главы рода нет, Безродный. Но в предписании сказано «первокурсников» во множественном числе. Им, чтобы не выглядело, что охота на одного, нужны ещё. Им нужен список — несколько нестабильных, и ты среди них, чтобы спрятать тебя в толпе.

— И что? — спросил Данила.

— А то, что половина этого списка — дети родов, — сказала Лера. — И у их родов есть главы. И есть право требовать своего лекаря при процедуре, отсрочку, согласование. Мой отец — глава рода Ледовских. Один из тех, кто двадцать лет назад был на той стороне. — Она сказала это ровно, и только Кирилл знал, чего ей это стоит. — Он не любит Канцелярию. Никто из Четырёх Дорог не любит Канцелярию — она помнит, что они сделали, и держит их за это в кулаке. Отец будет рад вставить Рысину палку, ничем не рискуя. Я попрошу его поднять процедурный шум вокруг списка. Не ради тебя — ради приличий. Это разрежет приказ пополам и отодвинет всех, кроме тебя, на потом. Они останутся с одним тобой в субботу — и будут так рады, что не станут переснимать.

— Ты подставишь отца ради меня, — сказал Кирилл тихо.

— Я ничем его не подставлю, — сказала Лера. — Я дам ему повод сделать то, что он и так хочет. Это разные вещи. — Пауза. — Я давно научилась просить так, чтобы выглядело, будто это его идея. С отцом иначе нельзя.

Слой четвёртый был — Данила.

— А мне что? — спросил Волков. — Я бить не умею юридически. Я просто бить умею.

— Тебе — дверь, — сказал Кирилл.

— Дверь?

— В субботу будет суматоха. Корнеев подменит контур ночью, но утром прибор привезут, поставят, проверят пломбы. Между «привезли» и «включили» будет окно. Минут десять-пятнадцать. В эти минуты к прибору никого нельзя подпускать — ни техника Канцелярии, который вдруг решит сверить контур, ни лишних глаз. — Кирилл посмотрел на него. — Ты будешь стоять в дверях медблока. Не драться. Просто стоять. Ты сын Игоря Волкова, ранг почти Буря, и когда ты стоишь в дверях и смотришь, люди дважды думают, прежде чем тебя обойти. Тебе не нужно никого бить. Тебе нужно быть стеной, на которую не хочется лезть.

Данила подумал.

— Стеной я могу, — сказал он. И добавил, без улыбки: — Отец будет в субботу. Он в комиссии теперь, после турнира. Он там будет стоять и смотреть, как меня используют, чтобы прикрыть Безродного. — Он усмехнулся. — Знаешь, ради того, чтобы увидеть его лицо, я бы и без всякого плана пошёл.

Слой пятый был — Лёха.

— А я? — Лёха стоял в углу, тихий. После той ночи в комнате 410 он стал другим — не съёжившимся, а собранным, как будто страх, отпустив его изнутри, освободил место для чего-то твёрдого. — Мне-то что делать?

— Тебе — самое важное, — сказал Кирилл. — Ты расскажешь Черновым историю. Свою обычную, по своему каналу, как все три месяца. Только историю напишу я.

Он сказал, какую.

— Скажешь Артёму через своего человека: Безродный — обычное Пламя. Что выброс на банкете — побочка яда, «Слезы Полыни». Что целительница, Златова, разобралась: токсин ударил по каналам, дал ложную хроматику, фиолетовое — это не стихия, это след отравы, она уже сходит. Что Корнеев это подтвердил официально и что прибор в субботу покажет ровную Искру. — Кирилл смотрел на Лёху. — Понимаешь, что это даёт? Они получат от своего проверенного источника ту же картинку, которую покажет прибор. Совпадёт. Источник подтвердит прибор, прибор подтвердит источник. И никому в голову не придёт переснимать или копать — всё сходится.

Лёха медленно кивнул.

— А если Артём спросит, откуда я знаю про Корнеева?

— Скажешь правду, — сказал Кирилл. — Что подслушал. Ты ведь всегда подслушивал. Тебя за этим и держали. — Он помолчал. — Самая надёжная ложь, Лёх, — это правда, поданная не вовремя.

И Лёха, который три месяца был ушами Черновых, впервые улыбнулся той улыбке, которой улыбается человек, понявший, что наконец-то он на правильной стороне стены.

Суббота пришла с метелью.

Снег валил с ночи, и к утру Академию завалило по пояс, и небо было низкое, белое, без солнца. В медблоке топили, и от батарей шёл сухой жар, и пахло спиртом и казённым железом.

Прибор привезли в чёрном ящике под двумя печатями. Поставили на стол. Сверили пломбы — Кирилл, сидя на кушетке в одной рубашке, видел, как канцелярский техник пробежал по ним пальцами и кивнул: всё цело. Печати были целы. Никто не знал, что начинка под целыми печатями сменилась ночью, и что человек, который её менял, стоял сейчас у стены с рукой в кармане и сухим, ничего не выражающим лицом.

Список, как и сказала Лера, к субботе разошёлся. Глава рода Ледовских поднял шум о процедуре, и за ним — ещё два рода, и Канцелярия, не желая ссориться сразу с тремя главами накануне зимней сессии, отложила всех, кроме одного. Остался Безродный. Сирота. Тот, за кого некому вступиться.

Так они думали.

Данила стоял в дверях медблока. Просто стоял. Игорь Волков, его отец, ранг Столп, сидел в углу за стеклом, в комиссии, и смотрел на сына в дверях с лицом, по которому ничего нельзя было прочесть, и Данила смотрел на отца в ответ, и не отводил глаз, и это была их собственная, отдельная война, которая Кирилла не касалась.

Марго утром дала ему «оброк». Это было полчаса назад, в коридоре, из её рук. Горькое, с привкусом полыни — он узнал привкус, тело узнало, — и седьмой канал внутри сначала вспыхнул протестом, а потом онемел, отступил, сделался далёкой замёрзшей рукой. Кирилл сидел на кушетке и впервые за три месяца не чувствовал внутри голодного уголька. Было пусто и тихо. И страшно — потому что он отвык от этой тишины и не знал, держит ли его ещё хоть что-то.

Рысин стоял у прибора. Серый, спокойный, терпеливый.

— Руку, — сказал техник.

Кирилл положил руку на холодную пластину. Контур загудел — низко, на грани слуха. Он снимал картину. Писал на кристалл то, что видел.

То, что в него вложил ночью человек с сожжённой ладонью.

Экран над прибором ожил. Пополз график — шесть полос, шесть каналов. Земля, вода, огонь, воздух, свет, тьма — шесть, как у всех. Огненная полоса выше прочих: Пламя. Ровное, стабильное, скучное Пламя. Седьмой полосы не было. Фиолетового не было. Нулевой не было.

Рысин смотрел на экран долго.

— Переснять, — сказал он.

У Кирилла внутри всё оборвалось. Но техник уже перезапускал — спокойно, привычно, потому что для него это была рутина, — и контур снова загудел, и снова пополз график, и снова было шесть полос, и снова ровное Пламя, потому что прибор не врал, прибор писал ровно то, что в него заложили, дважды одно и то же, чисто.

— Стабильно, — сказал техник. — Пламя. Шесть каналов. Хроматический след в пределах нормы — остаточный, после токсического эпизода. Сходит. — Он глянул в бумагу. — Соответствует заключению целительской службы и… — палец прошёл по строчке, — и рапорту куратора, мастера Корнеева.

Совпало. Источник Лёхи и прибор сказали одно и то же. Кольцо замкнулось.

Рысин стоял ещё секунду. Серые глаза прошлись по Кириллу — по рубашке, по лицу, по сухим ладоням, — и в этом взгляде не было ни доверия, ни разоблачения. В нём было то, что хуже обоих: память. Рысин не поверил прибору. Рысин просто не нашёл, за что зацепиться. Пока.

— Удовлетворительно, — сказал он наконец. И отвернулся. — Закрывайте.

Он вышел, и двое серых вышли за ним, и метель в распахнутую дверь дохнула холодом и снегом, и Данила в дверях отступил на шаг, пропуская их, — не больше, ровно на шаг, как стена, которая решила, что эту воду можно пропустить.

Дверь закрылась.

И Кирилл, сидя на кушетке, почувствовал, как далеко внутри, в замёрзшей руке, что-то шевельнулось. Седьмой канал просыпался. «Оброк» сходил. У него было часа два с половиной, чтобы дойти до места, где можно остаться одному.