Классическая кампания. Я видел такие — в обеих жизнях. Цель — не сломать. Цель — заставить сломаться самому.

В столовой — завтрак. Каша, хлеб, чай. Стол у стены. Лёха — напротив. Увидел мундир, нахмурился:

— Что с воротником?

— Зацепился.

— За что?

— За реальность, Лёх. Каша стынет.

Лёха замолчал. Но его глаза — за стёклами очков — бегали: от мундира Кирилла к столам Черновых, от Черновых — обратно. Он считывал картину быстрее, чем Кирилл ожидал. Щёлковы — невидимые. Невидимые видят всё.

На первой перемене — снова. Голос из-за спины, в коридоре, у аудитории. Не бесцветноглазый — другой, незнакомый:

— А правда, что безродный живёт один в комнате? Без соседа? Корнеев устроил?

— Ну, стипендиатам положено. Но обычно их селят парами. А этого — одного. Совпадение, наверное.

— Ага. Совпадение. Как и закрытые тренировки.

Кирилл прошёл мимо. Не обернулся. Внутри — стена. Гладкая, высокая, без трещин.

Терпи. Маска. Роль. Ты — безродный стипендиат, которого травят. Ты терпишь, потому что нет выбора. Ты терпишь, потому что любой ответ — именно то, чего они ждут.

Терпи.

На второй перемене — Лера. Коридор восточного крыла, у библиотеки. Она шла с учебником, он — с пустым планшетом. Их глаза встретились.

Лера скользнула взглядом по его воротнику — поднятому, неровному, с масляным пятном, которое пряталось, но не исчезало. Взгляд — секунда, не больше. Но в эту секунду уместилось: диагноз, оценка, каталогизация.

— Библиотека завтра? — спросил Кирилл.

— Восемь, — ответила она. — Как обычно.

Ни слова о мундире. Ни слова о слухах. Ни одного «ты в порядке?». Она прошла мимо — прямая спина, ровный шаг, хвост качнулся — и в этом молчании Кирилл услышал всё.

«Это — твой бой. Не мой. Я наблюдаю. Я жду. Когда ты попросишь — помогу. Но просить должен ты.»

Ледовские не приходят первыми. Ждут, пока позовут. И в этом ожидании — не равнодушие. Расчёт. Тот, кто просит, — должен. А Ледовские умеют считать долги.

Я не попрошу. Пока — не попрошу. Потому что долг Ледовской — это ошейник, обтянутый бархатом.

Четвёртая пара. История Великих Родов.

Аудитория — старая, с деревянными скамьями амфитеатром и кафедрой из тёмного дуба, на которой потемнели от времени инициалы десятка профессоров. Высокие окна, пыльный свет, запах мела и чего-то сладковатого — вощёная мастика на паркете.

Профессор Белозёрский стоял у доски — тощий, сутулый, лет семидесяти, с венчиком седых волос вокруг загорелой лысины. Длинные пальцы крутили мелок — медленно, непрерывно, как фокусник крутит монету. Водянистые глаза за толстыми линзами смотрели поверх голов — туда, где на стене висел выцветший портрет какого-то генерала в мундире с орденами.

Голос — монотонный, бесцветный, из тех, под которые засыпают к десятой минуте.

Кирилл не заснул.

— Сегодня, — сказал Белозёрский, повернувшись к доске, — мы поговорим о событии, которое определило современный баланс сил в Империи. О ночи, которая изменила всё.

Мелок коснулся доски. Скрип — резкий, неприятный, как ноготь по стеклу.

«ПАДЕНИЕ ПЯТОГО РОДА. 4–5 марта 2004 года.»

Двадцать курсантов смотрели на доску. Кирилл — тоже. Лицо — неподвижное. Пульс — шестьдесят. Дыхание — ровное. Руки — на столе, расслабленные.

Семнадцать лет он тренировал эту мышцу. Слышать слово «Громовы» — и не реагировать. Не сжимать кулаки, не напрягать челюсть, не учащать дыхание. Ничего. Камень. Вода. Пустота.

Громовы.

— Род Громовых, — Белозёрский говорил, не глядя в конспект, — занимал уникальное положение среди Пяти Великих. В отличие от остальных четырёх, чьи стихии относятся к классическим шести, Громовы владели неклассифицированной способностью. Природа этой способности остаётся предметом дискуссий в научном сообществе, однако большинство исследователей сходятся во мнении: Ядро Громовых позволяло взаимодействовать с чужими стихиями нестандартным образом.

«Нестандартным образом.» Шесть слогов, за которыми — поглощение. Способность забирать чужую силу, пропускать через себя, делать своей. Слово, которое вырезали из учебников, как вырезали шестнадцать страниц. Слово, которое горело фиолетовым на моей коже.

— К началу двухтысячных, — продолжал Белозёрский, — влияние Громовых росло. Военно-промышленный сектор, энергетика, частная армия. По оценкам историков, к 2003 году глава рода, Александр Громов, начал проявлять амбиции, несовместимые с имперским порядком.

Александр Громов. Мой дед. Человек, которого я не знал и никогда не узнаю — потому что его убили за год до моего рождения. «Амбиции, несовместимые с имперским порядком» — так это теперь называется. В учебнике. На доске. Мелом.

Интересно, как это называлось по-настоящему. «Нежелание подчиняться»? «Отказ передать технологию»? «Слишком сильный, чтобы контролировать»?

— В начале 2004 года Канцелярия Особых Дел представила Императору неопровержимые доказательства подготовки государственного переворота. Род Громовых планировал захват власти — с опорой на свою уникальную способность.

«Неопровержимые доказательства.» Представленные Канцелярией. Черновыми. Теми самыми Черновыми, чей сын сидит через три ряда от меня.

Кирилл не повернул головы. Но периферийным зрением видел: Артём Чернов — третий ряд справа, чёрный мундир, прямая спина, лицо — спокойное, почти скучающее. Слушает лекцию о том, как его род уничтожил чужой, с тем же выражением, с каким слушал бы прогноз погоды.

И — смотрел. Не на доску. На Кирилла. Проверял реакцию.

Кирилл дал ему пустоту.

— Император издал указ о подавлении мятежа. Объединённые силы четырёх Великих Родов провели операцию в ночь с четвёртого на пятое марта. Родовое поместье Громовых — усадьба «Перуново» в Подмосковье — было окружено и уничтожено.

Белозёрский сделал паузу. Крутанул мелок. Водянистые глаза моргнули за стёклами.

— Потери со стороны Громовых — тотальные.

Одно слово. «Тотальные.» Двадцать три человека — мужчины, женщины, дети, старики — в одном слове. Как строка в бухгалтерской ведомости. Списано. Закрыто. Следующий пункт.

— Официальный список погибших включает двадцать три члена рода. Тела идентифицированы. Род Громовых прекратил существование.

Прекратил существование.

Вот я сижу. Третий ряд слева, у прохода. Серый мундир с масляным пятном на воротнике. «Прекративший существование» — конспектирует лекцию о собственном уничтожении.

Смешно? Мне — не очень.

Рука в заднем ряду. Парень из малого рода — Кирилл не помнил фамилию. Худой, с длинной шеей и любопытными глазами.

— Профессор, — голос неуверенный, но упрямый, — а были ли среди Громовых дети? На момент… операции?

Белозёрский повернулся к нему. Мелок замер.

— В списке погибших — трое несовершеннолетних. Двое — дети младшей ветви рода, девочка и мальчик, семь и девять лет. Третий — младенец, сын Егора Громова, младшего представителя основной линии.

Младенец. Сын Егора Громова.

Это — я.

— Все трое — в списке погибших? — не унимался парень.

Белозёрский помедлил. На секунду — не дольше — его глаза за стёклами стали чуть более водянистыми, чуть менее пустыми. Как будто вопрос задел что-то, что он давно и привычно обходил.

— Все тела идентифицированы, — сказал он. — Согласно официальному заключению комиссии.

«Согласно официальному заключению.» Не «да». Не «все погибли». «Согласно заключению.» Формулировка человека, который читает по бумажке и знает, что бумажка — не вся правда.

Или я слышу то, что хочу услышать. Эффект подтверждения. Предвзятость выжившего.

Хотя — «предвзятость выжившего» — это буквально про меня.

Белозёрский перешёл к «анализу последствий»: перераспределение сфер влияния, усиление Канцелярии, реформа системы контроля Ядер. Слова проходили сквозь Кирилла, как вода сквозь сито. Он слушал, конспектировал на полях брошюры (планшет — пустой, спасибо, Артём) и думал.