Двадцать лет эту историю рассказывают так. Мятеж. Подавление. Справедливое возмездие. Никто не спрашивает: где доказательства? Кто их представил? Черновы. Те самые Черновы, которые получили после уничтожения Громовых контроль над военно-промышленным сектором, энергетикой и — самое главное — над Канцелярией, которая раньше подчинялась Императору напрямую.

Мотив. Возможность. Результат. Базовая триада любого расследования.

Но расследования — не было. Потому что расследуют те, кто заинтересован в правде. А правда — опасная стихия. Хуже огня.

Это Корнеев сказал. В первый вечер. Тогда я не понял. Теперь — понимаю.

Данила Волков сидел через два ряда. Кирилл видел его краем глаза — красно-чёрный мундир, рыжие волосы, широкие плечи. Данила слушал Белозёрского — и хмурился. Не от скуки. От чего-то другого.

Когда профессор произнёс «справедливое возмездие» — Данила чуть качнул головой. Влево-вправо, еле заметно. Машинальный жест несогласия, неосознанный.

Он чувствует. Не знает — чувствует. Волковы — они такие: не умеют думать сложно, зато чуют фальшь, как собаки чуют страх. И сейчас в этой лекции — что-то фальшивое. Данила не может назвать что. Но жмёт.

Запомнить.

Лекция закончилась. Курсанты потянулись к выходу. Кирилл остался на секунду — две — три. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Вдох.

Я в порядке. Я всегда в порядке. Это — мышца. Натренированная. Крепкая.

Маленькая ложь, которую я говорю себе каждый раз. И каждый раз — работает. Потому что ложь, повторённая достаточно часто, становится конструкцией. Несущей стеной. Убери её — и всё рухнет.

Так что — я в порядке.

Открыл глаза. Аудитория почти пуста. У двери — Данила. Стоял, смотрел на него. На лице — что-то незнакомое. Не презрение, не злость. Может быть — вина. За отказанный спарринг, за слова «прячешься за правила», за поджог, в котором виноват кто-то из его людей.

Их глаза встретились.

Данила отвернулся первым. Вышел.

Ты не умеешь долго молчать, Волков. Не в твоей природе. Придёшь. Рано или поздно — придёшь.

Ужин.

Столовая Академии — длинный зал с высокими окнами, потемневшие деревянные столы, запах хлеба, тушёного мяса и казённого чая. Фарфор для великих родов, керамика для малых, пластик — для единственного стипендиата. Кирилл давно перестал обращать внимание.

Он вошёл, взял поднос, получил рагу — густое, серо-коричневое, с кусками картошки и мясом неопределённого биологического вида. Хлеб. Чай. Пошёл к своему столу у стены.

И по дороге — автоматически, как дышал, — просканировал зал.

Волковы — в центре, шумные, красно-чёрные. Данила среди них, ест молча. Ледовские — дальний угол, тихие, бело-синие. Лера — одна за столом, учебник рядом, чай нетронутый. Златовы — у окна, трое, золотые нашивки. Марго — каштановая коса, ссутуленные плечи. Малые рода — россыпью.

И — пятёрка Артёма.

Кирилл замедлил шаг. На полсекунды — не больше.

Пятёрка сидела не на своём обычном месте, в дальнем углу, в зоне Черновых. Они переместились. Ближе. За стол через один проход от стола Кирилла.

Позиционирование.

Камера.

Маленькая, чёрная, в углу над дверью. Стандартная система наблюдения — Кирилл отметил её в первый день, когда сканировал все помещения Академии. Привычная деталь, как розетка или пожарный извещатель. Красный огонёк мигал ровно, бесстрастно.

Камера на месте. Как всегда.

Он сел за свой стол. Лёха — напротив, уже ковыряет рагу.

— Как лекция?

— Познавательная, — сказал Кирилл.

— Белозёрский? Он у нас позавчера был. Скукота.

— Зависит от темы.

— А у вас какая?

— Громовы.

Лёха поднял глаза. Посмотрел на Кирилла — внимательно, поверх очков. И ничего не сказал. Опустил взгляд обратно в тарелку.

Умнеет. Быстро.

Они ели. Рагу, хлеб, чай. Лёха тихо рассказывал про алхимию — «Зотов теперь сажает меня в последний ряд, за защитный экран, после того случая с тигелем». Кирилл слушал вполуха.

Потому что другим ухом он слушал пятёрку.

Они разговаривали — негромко, с ленивыми смешками. Бесцветноглазый — развалился на стуле, вытянув ноги в проход. Длинные ноги, тяжёлые ботинки, прямо на линии между столами.

Ноги в проходе. Классика. Подножка для того, кто пройдёт мимо. Мелкое, безопасное унижение.

Но мне не нужно проходить мимо. Мой стол — здесь. Я уже сижу.

Значит — не для меня.

Для кого?

Дверь столовой открылась. Вошла группа первокурсников — малые рода, шестеро, серые и зелёные мундиры. Тихие, неуверенные, с подносами, прижатыми к груди.

Среди них — девочка.

Невысокая. Худенькая. Каштановые волосы заплетены в тугую косу, кончик — перетянут простой резинкой, не лентой, не заколкой с гербом. На лацкане мундира — крошечная нашивка: росток, пробивающийся сквозь камень. Малый род. Земля. Из тех, что держатся на грани — не великие, не сильные, но живые. Пока.

Ей было лет пятнадцать. Может — шестнадцать. Ядро — слабая Искра, земляная, нестабильная, мерцающая, как свечка на ветру. Глаза — большие, тёмные, с тем выражением, которое бывает у людей, привыкших быть незаметными. Не страх. Осторожность. Прижатые локти, опущенная голова, шаги — мелкие, тихие, «не заметьте меня, пожалуйста, просто дайте пройти».

Она шла последней. Поднос в руках — как щит.

Линия её пути — мимо стола пятёрки. Мимо ног в проходе.

Кирилл увидел это за три секунды до того, как это произошло. Увидел — и не успел.

Нет. Не «не успел». Не встал. Потому что — маска. Потому что — план. Потому что если я встаю каждый раз, когда кто-то обижает кого-то слабого, я не доживу до Зимнего Турнира.

Правильная мысль. Логичная. Расчётливая.

Мерзкая.

Бесцветноглазый двинул ногой. Лениво, медленно, как кот, который потягивается. Ботинок зацепил щиколотку девочки — не сильно, не больно, но достаточно, чтобы сбить шаг.

Она споткнулась.

Поднос вылетел из рук. Тарелка с рагу — вниз, на пол, на мундир, на ботинки. Густая серо-коричневая жижа расплескалась веером. Стакан с компотом — на стол пятёрки, на чёрный рукав ближайшего. Звон стекла. Мокрый шлепок. Тишина.

Девочка стояла посреди лужи. Пустой поднос в руках — вцепилась в края так, что побелели пальцы. На мундире — пятно. Единственный мундир, как и у Кирилла. Нижняя губа дрожала — мелко, быстро, как у человека, который держится из последних сил.

Не от боли. От стыда. Того стыда, который хуже боли, потому что боль — твоя, а стыд — публичный. Сорок человек смотрят, как ты стоишь в луже с пустым подносом и дрожащей губой.

— Ой, — сказал бесцветноглазый. Голос — ленивый, сытый. — Не заметил. Бывает.

Смех. Сначала — один, от изюмоглазого. Потом — ещё двое за столом. Потом — кто-то за соседним, подхватил, как подхватывают простуду.

Девочка не двигалась.

Бесцветноглазый поднял стакан — свой, — перевернул. Последние капли компота — на пол, к ногам девочки.

— Можешь вытереть. Тряпки — у раздачи.

Кирилл смотрел.

Сорок человек в столовой. Никто не встал.

Волковы — за своим столом, заняты ужином. Данила — ест, не поднимает глаз. Видел? Не видел? Не хочет видеть?

Ледовские — дальний угол. Лера — одна, смотрит. Спокойно, внимательно, как энтомолог смотрит на муравьёв. Не вмешивается. Не её территория. Не её бой.

Малые рода — глаза в тарелки. Вжались в стулья, как вжимаются мыши, когда рядом кошка.

Лёха — напротив Кирилла. Смотрел на девочку. Кулаки — сжаты. Побелевшие костяшки, ссутуленные плечи, очки сползли на кончик носа. Он хотел встать. Каждая мышца кричала «встань». И — не мог. Потому что Щёлков. Потому что Искра на троечку. Потому что против пятерых — бессмысленно, бесполезно, самоубийственно.

Никто — не встал.

Потому что все знают. Пятёрка Черновых. Тронь одного — тронешь род. Тронь род — тронешь Канцелярию. Тронь Канцелярию — и Димка, четырнадцать лет, который смотрит в стену, покажется счастливым исходом.