Привычка. Бьёт правой — забывает про левую. Отец, наверное, тоже так бил. И дед. Волковы — они как огонь: ярко, мощно, прямо. Обойти сбоку — и нет их.

Лера — в паре с девушкой из Ледовских. Работали тихо, без спецэффектов: скупые движения, точные блоки, ледяные нити на кончиках пальцев. Две фехтовальщицы, для которых спарринг — разговор на языке тела. Красиво.

Артём Чернов — в стороне, со своим. Тени вокруг кулаков, быстрые, рваные удары. На скуле — свежий пластырь вместо вчерашнего. Ни разу не посмотрел в сторону Кирилла. Нарочито, демонстративно не посмотрел.

Черновы не смотрят на тех, кого уже внесли в список.

Двадцать минут. Тридцать. Кирилл методично избивал манекен на уровне третьеклассника, и скука разъедала его, как кислота. В прошлой жизни он тренировался по шесть часов в день, до кровавых мозолей, до темноты в глазах. Его тело — это тело, семнадцатилетнее, тренированное тайно — просило нагрузки, как голодное животное просит мяса.

Терпи. Роль. Маска. Скучный безродный на деревянном столбе.

— Дронов, — голос Данилы Волкова перекрыл площадку. Громкий, уверенный — голос человека, привыкшего, что его слышат. — Разрешите сменить пару.

Дронов повернулся.

— С кем?

Данила кивнул в сторону Кирилла.

— С ним.

Площадка замерла. Не остановилась — замерла, как замирает лес перед грозой. Пары продолжали работать, но взгляды, один за другим, потянулись к Даниле и Кириллу.

Ну вот.

— Безродный — на манекене, — сказал Дронов ровно. — Он не в парном режиме.

— Почему?

— Нечётное число. Кому-то — манекен.

— У нас чётное, — Данила обвёл рукой площадку. — Двадцать, включая его. Мой партнёр может работать с манекеном. А я хочу — с Безродным.

Кирилл остановил рычаг манекена. Повернулся. Данила стоял в пяти метрах — красно-чёрный мундир с расстёгнутым воротом, рыжие волосы потемнели от пота, на костяшках — мелкие ожоги от собственного огня. Глаза — прямые, горячие, без хитрости. Волков не умел хитрить. Это было одновременно его главным достоинством и главной уязвимостью.

— Он уложил манекен, даже не коснувшись его, — продолжил Данила. — Я хочу понять, как. Лучший способ — встать напротив.

— Полигон был неофициальным мероприятием, — начал Дронов.

— А здесь — официальное занятие. Контролируемые условия. Что может пойти не так?

Многое, Волков. Очень, очень многое.

Дронов посмотрел на Кирилла.

— Безродный. Хочешь в пару?

Хочу ли я? Нет. Мне нужна серость, невидимость. Спарринг с наследником Волковых — прожектор, под которым каждое моё движение будут разбирать двадцать пар глаз.

Но отказ — хуже. Отказ в бою — метка труса. В мире кланов это клеймо, которое не смывается.

Правила. Стипендиат не имеет права на дуэли и турниры. Спарринг на занятии — не дуэль. Но Данила — наследник великого рода. Если я его хоть пальцем…

— Не имею права, — сказал Кирилл.

Данила нахмурился.

— Это не дуэль. Это спарринг. Учебный.

— Стипендиатам запрещён контактный спарринг с представителями Великих Родов. Пункт четырнадцать правил внеконкурсного потока. Могу процитировать.

Он не мог процитировать — потому что выдумал это прямо сейчас. Но звучало достаточно казённо, чтобы никто не полез проверять на месте.

Данила смотрел на него. Рыжие брови сошлись к переносице. Скулы напряглись, на виске забилась жилка. Огонь — не метафорический: воздух вокруг Данилы нагрелся, и Кирилл почувствовал волну тепла, как от открытой дверцы.

— Ты прячешься за правила, — сказал Данила. Тихо. Но тихий Волков — это хуже, чем громкий. — На полигоне — не прятался. А тут…

— На полигоне было неофициально, — ответил Кирилл. Голос — ровный, спокойный. Внутри — каменная стена. — Здесь — занятие. Правила есть правила.

— Правила, — Данила сплюнул. Буквально — в сторону, на бетон. — Правила — это то, за чем прячутся, когда нечего показать.

Ай. Это — публично. Двадцать свидетелей. Наследник Волковых назвал его трусом — не словом, но смыслом. И все это слышали.

Кирилл ничего не сказал. Не потому что нечего — потому что любой ответ ухудшит ситуацию. Огрызнёшься — конфликт. Промолчишь — слабак. Пошутишь — не оценят.

Патовая позиция. Единственный выигрышный ход — не играть.

— Дронов, — Кирилл повернулся к инструктору. — Мне продолжать с манекеном?

Дронов посмотрел на него долгим тяжёлым взглядом. Потом — на Данилу. Потом — снова на манекен.

— Продолжай, — буркнул он.

Кирилл вернулся к деревянному столбу. За спиной — тишина, в которой он физически ощущал, как рушится то хрупкое, что начало складываться между ним и Данилой.

«Может, ты и не совсем мусор» — это было вчера. А сегодня — «прячешься за правила». Два шага вперёд, три назад.

Ничего. Не впервой. В прошлой жизни я терял союзников — и находил заново. Иногда — тех же самых. Волков горячий, импульсивный, но не злой. Перегорит. Или произойдёт что-то, что заставит его увидеть картину шире.

Вопрос — что именно произойдёт.

Манекен качнулся от удара. Рычаг-рука пролетел мимо виска. Кирилл ушёл в сторону — мягко, без усилия, на рефлексах, которые старше этого тела.

Краем зрения — Данила. Вернулся к своему партнёру. Бил — жёстче, злее, с каждым ударом выплёскивая то, что не смог выплеснуть в спарринге. Искры летели веером. Партнёр отступал.

И ещё — Лера. Работала со своей парой, ни разу не посмотрела. Но Кирилл чувствовал её «щуп» — холодный, тонкий, как игла. Она слушала всё. Записывала — не в блокнот, а в ту внутреннюю картотеку, которую вела на него с первого дня.

Файл «Безродный, Кирилл (Громов?)». Пополнение: отказался от спарринга с Волковым, сославшись на правила. Интерпретация: прячет истинный уровень боевых навыков. Или труслив. Вероятность второго: менее трёх процентов.

Именно так она думает. Процентами и вероятностями. И знаете что — я бы тоже поставил на три процента.

Вечер третьего дня в Академии прошёл тихо. Ужин — та же каша, тот же стол у стены. Лёха рассказывал про лекцию по алхимии, где ему удалось не взорвать тигель — «впервые за три попытки, реально прогресс». Кирилл слушал, кивал, улыбался в нужных местах.

Внутри — работа.

Рысин поставит камеру и новый контур на шкаф 9. Значит, архив — закрыт. Вернуться нельзя. Всё, что у меня есть, — фотография и информация из характеристики Корнеева.

Аноним. Два послания: SMS и конверт. Разные каналы, один источник? Или два источника? Ранг Буря, профессиональная маскировка. Силуэт в коридоре. Он показался мне — хотел, чтобы я знал, что он существует.

Следующий его ход — когда? SMS было «Завтра». Завтра было сегодня. Я сходил в архив. Он ждёт результата? Или следующего шага от меня?

Корнеев. Знал отца. Прикрывал его. Теперь — прикрывает меня. Но молчит. Не рассказывает, а ждёт, когда я приду и спрошу.

Ледовская. Знает — или почти знает. Не давит. Но ждёт. Ледовские умеют ждать — у них в крови антифриз.

Данила. Злится. Считает трусом. Потерял лицо перед своими.

Артём. Молчит. Это — хуже всего.

— Кирилл, ты слушаешь? — Лёха помахал ложкой перед его лицом.

— Каждое слово. Тигель не взорвался. Прогресс.

— Точно! А ещё Игнатова сказала, что на следующей неделе будет практическое занятие по резонансу Ядра, и я вообще не понимаю, что это…

Кирилл слушал, кивал — и думал о том, что завтра нужно поговорить с Корнеевым. Настоящий разговор, без масок. Показать фотографию. Спросить прямо.

«Кто такой мой отец? Что на самом деле случилось? И почему вы — здесь, а он — нет?»

23:17.

Комната 412. Темнота, тишина, мерный гул труб в стене. Кирилл лежал на кровати в спортивных штанах и футболке, заложив руки за голову. Не спал — думал. Сон в последние три дня приходил тяжело, рваными кусками, как радиосигнал сквозь помехи.