— А если Рысин потребует проверку?

— Если — я подключу отца. Принудительное сканирование курсанта Академии без санкции Совета Родов — нарушение Имперского кодекса. Ледовские заблокируют.

Кирилл смотрел на неё. Лера Ледовская, семнадцать лет, первый курс. Оперирует Имперским кодексом, звонит отцу по шифрованному каналу, блокирует полковников Канцелярии через Совет Родов.

Она не играет в шахматы. Она играет в политику. И, кажется, давно.

— Ледовская.

— Да.

— Зачем тебе — вот это всё? Не «интересно», не «бесит, что не могу решить». По-настоящему. Зачем?

Лера молчала. Долго — дольше, чем обычно. Кирилл ждал.

— Мой отец, — сказала она наконец, — видит во мне инструмент. Не дочь — функцию. «Лера сделает. Лера договорится. Лера выиграет.» Каждый мой шаг — просчитан его стратегами. Каждый мой выбор — заранее одобрен или отклонён. Академия, факультет, окружение — всё расставлено, как мебель в комнате, по его плану.

Она помолчала.

— Ты — не в его плане. Ты — переменная, которую он не учёл. И впервые за семнадцать лет у меня есть что-то, что принадлежит только мне. Мой секрет. Моё решение. Мой ход.

Тишина. Витражное окно бросало на стол цветные тени — синие, золотые, красные. Лера сидела в синем пятне, и свет ложился на её волосы, как второй цвет, поверх платинового.

Мой секрет. Моё решение. Мой ход.

Она не помогает мне. Она использует меня — как точку опоры, чтобы впервые в жизни сделать что-то, что не одобрено отцом. Это — не дружба. Это — бунт. Тихий, ледовский, идеально контролируемый бунт дочери, которая устала быть мебелью.

И знаешь что? Это — честнее любой дружбы.

— Договорились, — сказал Кирилл. — Ты узнаёшь про Рысина. Я — остаюсь «нормальным». Если кому-то из нас понадобится помощь — второй помогает. Без лишних вопросов.

— С необходимым количеством вопросов, — поправила Лера.

— Справедливо.

Лера кивнула. Встала. На секунду — их глаза встретились, и в её взгляде мелькнуло нечто, чего он не видел раньше. Не тепло, не мягкость — что-то ближе к признанию. Одного равного — другим.

Потом — маска. Фарфор. Контроль. Она взяла учебник с соседнего стола — тот самый, который всегда носила подмышкой, — и вышла.

Кирилл сидел ещё минуту. Смотрел на цветные пятна на столе.

Теперь у Леры есть рычаг. «Громов» — слово, которое она может произнести вслух в любой момент, и моя жизнь закончится. Не физически — но Кирилл Безродный перестанет существовать, а Кирилл Громов станет мишенью.

Она не произнесёт. Пока ей выгодно молчать — не произнесёт. Но «пока» — слово с ограниченным сроком годности.

Три карты на столе. Лера знает имя. Корнеев знает прошлое. Рысин ищет Ядро. Три направления, три угрозы, три… возможности?

Нет. Две угрозы и одна возможность. Корнеев — на моей стороне. Лера — на своей, но пока наши стороны совпадают. Рысин — против.

Две из трёх — управляемые. Третья — нет.

Значит — нужно, чтобы третья никогда не получила того, что ищет.

День. Лекции. Белозёрский — монотонный, как капель, — про дипломатические протоколы Великих Родов. Игнатова — стихийная совместимость в парных боях. Корнеев — практика: работа в тройках, базовая координация Ядер.

На занятии Корнеева — Данила. Их поставили в одну тройку — случайно или нет, Кирилл не мог определить. Третий — парень из Соколовых, ветер, имя — Виктор, тихий, с длинными пальцами пианиста и Ядром, которое гудело, как натянутая проволока.

Упражнение: один атакует, двое — блокируют, меняются по кругу. Простое, базовое. Данила атаковал, как всегда, — огнём, прямо, мощно. Виктор блокировал ветряным щитом, тонким, дрожащим. Кирилл — кинетикой, белой, тусклой, на уровне «сильного Пламени».

Данила бил — Кирилл блокировал. Данила бил сильнее — Кирилл блокировал чуть медленнее, чуть небрежнее, пропуская часть энергии, как положено Пламени, у которого не хватает плотности на полный контроль.

Данила остановился. Посмотрел на него. Потом — по сторонам: Корнеев — в другом конце зала, работает с другой тройкой. Далеко.

— Ты опять, — сказал Данила.

— Что — опять?

— Придуриваешься. — Данила понизил голос. Не шёпот — глухой басок, на двоих. — Я видел, как ты бил Артёма. Один удар — нокаут. Верхнее Пламя, допустим, ладно. Но сейчас ты блокируешь, как среднее. Специально проседаешь.

Виктор Соколов стоял в трёх шагах и старательно делал вид, что не слышит. Получалось плохо — уши покраснели.

Кирилл посмотрел на Данилу. Рыжий, прямой, с тем выражением бульдога, который вцепился и не отпустит.

Ты заметил. Конечно, ты заметил. Ты — не тупой, Волков. Горячий, прямолинейный, но не тупой. Ты видел меня на арене и видишь сейчас, и разница — бьёт в глаза.

— Нестабильное Ядро, — сказал Кирилл. — После боя откатывает. Бывает.

— Бывает, — повторил Данила. Не поверил. Но — не стал давить. Волковы не лезут в чужие тайны — они слишком прямые, чтобы шпионить, и слишком гордые, чтобы выпрашивать правду.

Вместо этого — другое:

— Сегодня вечером. Крыша южного корпуса. В десять. — Данила подбросил огненный шарик на ладони — маленький, ручной, как мячик. — Ты обещал тренировку.

— Обещал.

— Приходи.

Спустя время, как только Данила отошел, Виктор Соколов выдохнул — долго, прерывисто, как человек, который две минуты не дышал.

— Он… вы… — Виктор посмотрел на Кирилла. — Ты реально будешь тренироваться с Волковым?

— А что?

— Ничего. Просто… — Виктор прикусил губу. — Просто если кто из его рода узнает — тебе конец. Волков-старший безродных на порог не пускает. Буквально. У них в поместье на воротах руна, которая не пропускает людей без родового знака.

— Уютно.

— Я серьёзно.

— Я тоже. — Кирилл похлопал его по плечу. — Не переживай, Соколов. Умру — на лекциях будет свободнее.

Виктор открыл рот, закрыл и отошёл, качая головой.

Десять вечера. Крыша южного корпуса.

Кирилл поднялся по пожарной лестнице — ржавой, хлипкой, скрипящей под каждым шагом. Последний пролёт — через технический люк, незапертый. Кто-то давно сорвал замок и не потрудился починить.

Крыша — плоская, гудронная, с торчащими трубами вентиляции и бортиком по периметру в полметра высотой. Москва — внизу, далёкая, жёлто-оранжевая, с размытыми огнями фонарей и красными точками антенн. Небо — низкое, облачное, без звёзд. Ветер — прохладный, с привкусом осени и выхлопа.

Данила уже был здесь. Без мундира — футболка, спортивные штаны, разбитые кроссовки. Разминался: вращения корпусом, махи руками, рваные удары по воздуху. Огненные всполохи на костяшках — маленькие, бытовые, как зажигалка, которую щёлкают от нервов.

Увидел Кирилла — кивнул. Не улыбнулся. Волковы не улыбаются перед тренировкой. Тренировка — это война, война — это серьёзно.

— Правила, — сказал Данила. — Без Ядра. Чистая техника, руки-ноги. Хочу понять, как ты двигаешься.

— Без Ядра — ты меня раздавишь. Ты тяжелее на двадцать кило.

— Тогда двигайся быстрее.

Данила встал в стойку — широкую, огненную, с открытой грудью и низким центром тяжести. Волчья школа: сила, напор, давление. Не отступать, не уклоняться — ломать.

Кирилл встал напротив. Стойка — нейтральная, вес на передней части стопы. Та стойка, которую Корнеев узнал в первый день. «Очень старая».

Он убрал из неё три элемента — разворот бедра, положение задней руки, угол стопы. Три детали, которые отличали стойку Громовых от стандартной боевой. Без них — просто хорошая стойка. С ними — подпись.

Данила атаковал.

Прямой правый — тяжёлый, от бедра, с вложением массы. Кирилл ушёл влево, пропустил кулак мимо уха. Ветер от удара шевельнул волосы.

— Быстрее, — сказал Данила.

Левый хук. Кирилл нырнул, контратаковал — лёгкий тычок в рёбра, обозначение. Данила крякнул, развернулся, махнул ногой — лоу-кик, широкий, от которого задрожал бы столб. Кирилл отпрыгнул.

Три минуты — свободный спарринг. Без Ядра, без стихий, чистые руки и ноги на гудронной крыше под облачным небом. Данила — мощный, настырный, с ударами, от каждого из которых хотелось перекреститься. Кирилл — быстрый, скользкий, с контратаками, которые приходили из мёртвых зон.