— Не знаю, — сказал Корнеев. И это было — правда. Кирилл слышал: ни колебания, ни фальши, ни тени. Чистая, болезненная правда. — Он отдал тебя, повернулся и ушёл. Обратно. К поместью. К огню.

Обратно. К огню.

— Я уехал. С тобой. Как он сказал — в обычное место, где никто не будет искать. Приют номер семнадцать, Капотня. Самый забытый приют в самом забытом районе Москвы.

— Документы?

— Подделал. «Безродный» — казённая фамилия для сирот без бумаг. Идеальное прикрытие. Ни один поисковый алгоритм не привяжет «Безродного Кирилла» к «Громову Кириллу». Разные имена, разные истории, разные миры.

Разные миры. Буквально.

— Я приезжал, — сказал Корнеев. Тихо, как признание. — Раз в год. Не в приют — мимо. Проходил по улице, смотрел на окна. Проверял. Убеждался, что ты — жив.

Кирилл вспомнил. Или — не вспомнил, а заново увидел: тень на улице, осенний вечер, силуэт за забором. Худой мужчина в тёмной куртке, с руками в карманах, который стоит напротив приюта и смотрит на третий этаж. На окно, за которым пятилетний — или восьмилетний, или двенадцатилетний — мальчик делает уроки, ест казённую кашу или лежит без сна и тренирует Ядро в темноте.

Он был. Каждый год. Молча, издалека, как часовой на посту.

Шестнадцать лет. Шестнадцать визитов. Шестнадцать раз — мимо, не заходя, не представляясь, не говоря ни слова.

Почему? Потому что — если бы зашёл, если бы заговорил, если бы стал частью моей жизни, — это был бы след. Ниточка, которую Канцелярия могла потянуть. Куратор Академии навещает сироту в Капотне? Почему? Зачем? Кто этот ребёнок?

Он не заходил — чтобы я остался невидимым.

— Мастер, — голос Кирилла. Ровный. Он не позволил бы ему быть другим. — Вы сказали — вам позвонил незнакомый голос. Мужской. «Поместье Громовых горит. Езжай к задним воротам.» Кто это был?

— Не знаю. Номер — анонимный. Голос — молодой. Не Егора, не Якова, не кого-либо, кого я знал. Но — он знал мой личный номер. Его знали три человека: Егор, Яков и директор Академии.

— Яков к тому моменту — мёртв.

— Девять лет.

— Директор?

— Не Северов. Предыдущий — Колесов. Умер в 2011-м. Сердце.

— Значит — кто-то получил ваш номер от одного из троих. И позвонил в ночь атаки. И знал, где будет Егор. И знал — про задние ворота.

Корнеев кивнул. Медленно.

— Я думал об этом семнадцать лет, — сказал он. — Каждый день. Кто знал? Кто позвонил? Кто — знал заранее, что поместье будет гореть?

— У вас есть версия?

Корнеев молчал. Долго. Двадцать секунд, может — тридцать.

— Есть, — сказал он наконец. — Но она мне не нравится.

— Какая?

— Тот, кто позвонил, — знал о нападении, потому что был частью плана. Не исполнителем — наблюдателем. Кем-то, кто стоял достаточно высоко, чтобы знать дату и время, но достаточно в стороне, чтобы не участвовать. И в последний момент — передумал. Или — не передумал, а выполнил свою часть: спасти одного ребёнка. Не из милосердия — из расчёта. Потому что мёртвый род — это конец. А живой наследник — это возможность.

Возможность. Не спасение — инвестиция. Кто-то спас меня не потому, что хотел, чтобы я жил. А потому, что хотел, чтобы я — был. Когда понадобится.

— Кто стоит достаточно высоко? — спросил Кирилл.

Корнеев посмотрел на него. Серые глаза — тяжёлые, тусклые, как свинец.

— Протокол «Вьюга-Ноль» — императорский, — сказал Кирилл. Лера рассказала ему три дня назад. Теперь — он рассказывал Корнееву. — Подписан Имперской Администрацией. Личная канцелярия Императора. Приказ на уничтожение Громовых пришёл сверху.

Корнеев не шевельнулся. Но — Кирилл увидел — его Ядро дрогнуло. Щит, многослойный, тяжёлый, — на секунду потерял плотность. Как крепостная стена, в которую попали тараном.

Он не знал. О протоколе — не знал. О том, что приказ — императорский, — не знал. Или — подозревал, но не хотел знать. Двадцать лет гнал от себя эту мысль, как гонят ночной кошмар, который возвращается каждую ночь.

— Мать Марго сказала: «Приказ пришёл с самого верха,» — добавил Кирилл. — Нина Козырева. Жена Якова. Она знала.

Тишина. Кабинет 307 — маленький, тесный, заваленный книгами. Кактус на подоконнике. Пустая чашка. Две фотографии на столе. Два человека — по разные стороны стола, по разные стороны двадцати лет.

— Мастер.

— Да.

— На фотографии из шкафа 9 — надпись. «Он знает про мальчика. Беги.» Не ваш почерк, не отцовский. Чей?

Корнеев вернулся к столу. Сел. Взял фотографию — ту, из шкафа. Перевернул. Посмотрел на надпись. Долго, внимательно, как будто видел впервые.

— Не знаю, — сказал он. — Когда я спрятал папку в шкаф 9 — надписи не было. Я положил её туда в 2008-м. Чистую. Без пометок.

Кирилл выпрямился.

— Надпись появилась позже?

— Кто-то — после 2008-го — открыл шкаф, достал фотографию, написал на обороте и вернул на место. Без моего ведома. Без следов.

— «Он знает про мальчика. Беги.» Кто — «он»? И кому — «беги»?

— Если надпись адресована мне — то «он» — тот, кто ищет тебя. Рысин? Чернов? Кто-то ещё? А «беги» — предупреждение: забирай мальчика и исчезай. Но я не получил его. Не знал о надписи, пока ты не нашёл папку.

— Значит — не вам. — Кирилл думал вслух, быстро, как считал удары на арене. — Надпись — тому, кто найдёт папку. Не вам, не Рысину. Тому, кто придёт и откроет шкаф 9. Тому, кто будет искать.

— Тебе, — сказал Корнеев. — Надпись — тебе.

Тишина.

Кто-то — после 2008 года — пришёл в закрытый архив третьего подвального уровня, открыл шкаф 9, достал фотографию из секретной папки и написал на обороте предупреждение. Для меня. Для мальчика, который вырастет, придёт в Академию и начнёт искать.

Кто? Кто знал, что я приду? Кто знал — что я буду искать? Кто знал — за двадцать лет до того, как я переступил ворота Академии?

Аноним.

SMS: «Фиолетовый. Я видел фиолетовый. Поговорим.»

Конверт: «Шкаф 9. Третий подвальный. Там — личное дело твоего отца.»

Силуэт в коридоре: высокий, тёмный, Ядро ранга Буря.

Монета в парапете.

«Завтра.»

«Ты нашёл страницу. Хорошо. Найди автора.»

Один и тот же человек. Который знал — всё. Который вёл Кирилла, как слепого по коридору: конверт, SMS, надпись на фотографии, подсказка за подсказкой, шаг за шагом.

И который — возможно — позвонил Корнееву в ночь атаки. Молодой голос. Анонимный номер.

Тот, кто стоял достаточно высоко, чтобы знать. И достаточно в стороне, чтобы не участвовать.

Тот, кто спас одного ребёнка — не из милосердия, а из расчёта. Потому что живой наследник — возможность.

— Мастер, — сказал Кирилл. — Был ещё один.

Корнеев поднял глаза.

— Другой ребёнок. Не я. Старший. Ему было четыре, когда род уничтожили.

Корнеев замер. Не каменно — стеклянно. Как человек, которому только что сказали, что земля под ногами — не земля.

— Откуда ты…

— Отец не мог спрятать всё в одном месте. Вы сами сказали — «там, где никто не будет искать». Одного ребёнка — вам. Другого — кому-то ещё. Разные корзины, разные укрытия. Классическая стратегия: не класть всё в одну точку.

Корнеев молчал. Десять секунд. Двадцать. Лицо — белое, как бумага.

— Я не знал, — сказал он. — Богом клянусь — не знал. Егор дал мне тебя. Одного. Не говорил о другом ребёнке. Не говорил — о другой женщине.

Другая женщина. Марго проверит ДНК — потом, когда придёт время. Братья по отцу, не по матери.

Но сейчас — не время. Сейчас — хватит.

— Мастер. Последний вопрос.

— Да.

— Вы сказали — отец повернулся и ушёл обратно. К огню. Вы видели — как он вошёл в поместье?

— Нет. Я уехал. Он велел — уезжай, не оглядывайся. Я… — Корнеев оборвал себя. Пальцы — на столе, сжаты. — Я не оглянулся.

— Но в «Хронике Падения Пятого Рода» — запрещённой книге, которую Лера нашла в библиотеке своего отца, — последняя строка списка погибших: «Громов Е.А. — тело не обнаружено.»