Корнеев откинулся на стуле. Положил ручку на стол. Посмотрел на фотографии — обе, рядом, — и заговорил.

— Егор поступил в Академию осенью 2001-го. Восемнадцать лет, ранг Пламя, стихия — неклассифицированная. Я был его куратором. Мне тогда — тридцать два, мастер, ранг Буря. Молодой, злой, уверенный, что знаю о мире всё.

Голос — ровный, негромкий. Но — другой. Не казённый, не наставнический. Голос человека, который рассказывает историю, запертую внутри так долго, что слова заржавели и скрипят, как петли на двери, которую не открывали двадцать лет.

— Первое, что я заметил, — стойка. Та самая. Вес на передней части стопы, заниженный центр тяжести, руки свободны. Старая стойка, которой не учат ни в одной академии, ни в одной школе. Я спросил — откуда. Он сказал: «Семейная». Я не стал копать. Тогда — не стал.

Кирилл слушал. Не перебивал. Внутри — тишина, ровная, сосредоточенная, как поверхность воды перед камнем.

— Через месяц — понял. Егор был… другой. Не как остальные. Те — учились. Он — вспоминал. Каждая техника, которую я показывал, — он осваивал за один раз. Не за неделю, не за три попытки. За один. Как будто знал, как будто всё это было внутри — и ему нужно было только вытащить.

Как будто знал. Как будто всё было внутри.

Кирилл стиснул подлокотники.

Отец. Мой отец — тоже? Тоже — палимпсест? Тоже — текст поверх текста?

Или — просто талант. Гений. Без прошлых жизней и перерождений. Просто — человек, которому всё давалось легко.

Кирилл не знал. Не мог знать. Но — вопрос зацепился и не отпускал.

— На втором курсе Егор раскрыл мне правду, — продолжал Корнеев. — Ночью, на крыше, — он бросил взгляд на Кирилла, — южного корпуса. Той самой. Сказал: «Мастер, я — Громов. Пятый Великий Род. У меня — Нулевая стихия. Я поглощаю чужую магию и выплёвываю обратно. Если вы доложите — меня заберут. Если не доложите — я буду вам должен.» Прямо. Без страха. Без «пожалуйста». Просто — факт.

— Вы не доложили.

— Нет. — Корнеев посмотрел на свои руки. Сухие, жилистые, с мозолями от тренировочного меча. — Не доложил. Потому что к тому моменту он был — не курсантом. Он был — единственным человеком в Академии, который разговаривал со мной как с человеком. Не как с мастером, не как с куратором. С человеком.

Пауза. Длинная. В ней — двадцать лет, спрессованных в тишину.

— Козырева я нашёл сам. Через год. Искал информацию о Нулевой стихии — в закрытых архивах, в академических базах. Нашёл ссылку на его книгу. Связался. Встретились. Яков был… — Корнеев чуть улыбнулся. Первый раз за все недели. Улыбка — тонкая, кривая, похожая на трещину в камне. — Яков был сумасшедшим. В лучшем смысле. Учёный, для которого нет запретных тем. Нулевая стихия? Прекрасно, давайте изучим. Запрещённые исследования? Чепуха, знание не бывает запрещённым. Опасно? Конечно, опасно, иначе — неинтересно.

— Вы работали втроём.

— Три года. С 2002-го по 2005-й. Егор — объект и партнёр. Яков — теоретик. Я — прикрытие. Обеспечивал безопасность, закрывал следы, отводил внимание. Мы изучали Нулевую стихию — пределы, возможности, побочные эффекты. Фиолетовый. Хроматическую деформацию. Яков разработал методику подавления — ту самую, которую сейчас использует его внучка.

— А потом?

Корнеев замолчал. Посмотрел в окно — на полигон, на серый бетон, на руны, тускло мерцающие в дневном свете. Тот самый полигон, на котором сделаны обе фотографии.

— Потом Яков опубликовал книгу. Не полную — выжимку, теоретическую часть, без имён и привязки к Громовым. Думал — безопасно. Чистая наука, никаких секретов. Ошибся.

— Его убили.

— Через год. 1998-й. Официально — несчастный случай. Лабораторная авария, утечка стихийного реагента. Неофициально — Канцелярия. Чернов-старший, в ту пору — не князь, а полковник. Рысин — его заместитель. Они забрали всё: книги, записи, образцы. Засекретили. Стёрли Якова из баз, из архивов, из памяти.

— Нина сменила фамилию.

— Я ей сказал. Позвонил ночью — в ночь, когда узнал о смерти Якова. Сказал: «Уезжай. Прячься. Меняй всё.» Она — послушалась. Вышла за Златова через год. Родила дочь.

— Марго.

— Марго, — повторил Корнеев. И в его голосе — на секунду — что-то, похожее на тепло. Не тепло Волковых — жар, пламя, напор. Другое. Тихое. Как свет свечи в тёмной комнате.

Он следил за ней. Не лично — дистанционно, осторожно, через третьих лиц. Так же, как следил за мной. Двадцать лет — тени, не в черновском смысле, а в другом: невидимая забота, незаметная защита, молчаливый щит.

— Егор после смерти Якова… изменился, — сказал Корнеев. Голос — тише. — Стал жёстче. Замкнутее. Он понял — кольцо сжимается. Сначала Яков. Потом — кто? Он? Я? Весь род?

— И он готовился.

Корнеев посмотрел на Кирилла. Долго, прямо, без камня.

— Да. Готовился. Егор выпустился из Академии в 2005-м. Ранг — Буря. Вернулся к Громовым. Женился. Родился сын.

Никита. Первый. Старший.

— Два года. Два года тишины. А потом — 2007-й. Март.

Корнеев встал. Подошёл к окну. Встал спиной к Кириллу — руки за спиной, левая сжимает правое запястье. Знакомая поза. Поза человека, который не может смотреть собеседнику в глаза, потому что то, что он скажет, — невозможно говорить глядя.

— Четырнадцатое марта 2007 года. Три часа ночи. Мне позвонили. Не Егор — другой голос, незнакомый. Мужской. Сказал одну фразу: «Поместье Громовых горит. Езжай к задним воротам. Он будет ждать.»

Кирилл не дышал.

— Я ехал сорок минут. По ночным дорогам, без навигатора, по памяти — я бывал в поместье трижды. Видел зарево за десять километров. Небо — оранжевое, рыжее, как волосы Волкова. Только — не тёплое. Горячее.

Корнеев говорил ровно, без интонации, как зачитывал рапорт. Но пальцы — Кирилл видел в отражении окна — побелели. Сжимали запястье так, что кожа натянулась на костяшках, как на барабане.

— У задних ворот — Егор. Один. В одной руке — свёрток. Ребёнок. Маленький, месяцев восемь. Не кричал — молчал, смотрел. Глаза — большие, тёмные, сухие. Ни слезинки.

Я. Это был я. Восемь месяцев, свёрток, задние ворота горящего поместья.

Кирилл сидел в кресле и слушал, как Корнеев рассказывал историю его начала. Не рождения — начала. Потому что рождение — это крик, свет, тепло. А его начало — зарево, дым, тишина.

— Егор сказал три вещи, — продолжал Корнеев. — Первое: «Это мой сын. Его зовут Кирилл.» Второе: «Спрячь его там, где никто не будет искать. Не у Великих Родов, не в закрытых школах, не за границей. Где-нибудь — обычном. Обычном настолько, чтобы стать невидимым.» И третье…

Он замолчал. Пальцы — ещё белее.

— Третье: «Когда мальчик будет готов — приведи его в Академию. Не раньше, не позже. Он сам поймёт, когда.»

Кирилл смотрел на спину Корнеева. Тёмная водолазка, сухие плечи, седой затылок.

Стипендия. «Равные Возможности». Безликий фонд с канцелярским адресом. Заявка, которую «приняли и одобрили». Конверт с направлением.

— Стипендию оформили вы, — сказал Кирилл. Не вопрос.

— Да. — Корнеев обернулся. Глаза — красные, но сухие. Корнеевы не плачут. Корнеевы — каменеют. — Фонд «Равные Возможности» — мой. Зарегистрирован в 2008-м, через год после… Единственный стипендиат — ты. За шестнадцать лет — один.

Шестнадцать лет. Фонд существовал шестнадцать лет ради одного человека. Одного ребёнка из свёртка, которого нужно было привести в Академию, когда он «будет готов».

Когда — готов?

— Откуда вы знали, что я готов? — спросил Кирилл.

— Ты пришёл сам, — сказал Корнеев. — Подал документы. В шестнадцать лет, без подсказки, без направления, без моего вмешательства. Я ждал — и не вмешивался. Егор сказал: «Он сам поймёт.» Ты — понял.

Конечно, я понял. Потому что я — не тот младенец, который молчал в свёртке. Я — Рэн, бывший Столп из другого мира, который помнит всё и который семнадцать лет ждал, пока тело догонит разум.

Но этого — Корнеев не знает. И не узнает.

— Мастер. Что случилось с моим отцом? После того как он отдал меня вам — что?