На четвёртый день — не молчала.

— У тебя странное Ядро, — сказала она.

Кирилл не двинулся. Лежал, смотрел в потолок медблока — белый, стерильный, с трещиной у лампы.

— Странное — это как?

— Глубокое. — Марго помедлила. Руки — не убрала, продолжала работать, но Кирилл почувствовал, как золотой свет под ладонями изменился. Не лечебный, не подавляющий — диагностический. Она сканировала. Или — пыталась не сканировать, но не могла удержаться. — Ядро семнадцатилетнего — это… представь молодое дерево. Ровный ствол, гладкая кора, кольца роста — семнадцать, по одному в год. Чистые, одинаковые.

— А у меня?

— У тебя — ствол с корой, которой двести лет. Снаружи — семнадцать колец. Нормальных, ровных, молодых. Но под ними — что-то ещё. Не кольца — слои. Плотные, тёмные, спрессованные. Как будто твоё Ядро… жило раньше. Не в этом теле. Не в этом…

Она осеклась. Убрала руки. Отошла на шаг.

Кирилл сел. Посмотрел на неё.

Марго стояла у стола, пальцы сжаты в кулаки, костяшки белые. Лицо — не ссутуленная тихоня, не целительница в маске. Лицо человека, который увидел что-то, чего не должен был видеть, и теперь не знает — забыть или спросить.

Она нащупала. Не фиолетовый, не седьмой канал, не Нулевую стихию. Другое. Старше. Глубже. След прошлой жизни — отпечаток Ядра, которое горело тридцать четыре года, прежде чем погаснуть и разгореться заново, в другом мире, в другом теле.

Палимпсест. Текст, написанный поверх стёртого текста. Буквы — новые, но контуры старых — проступают, если знаешь, куда смотреть.

Марго — знала, куда смотреть. Целительница в третьем поколении. Руки, которые работают на клеточном уровне. Конечно, она нащупала.

Вопрос — что она с этим сделает.

— Марго.

— Да.

— То, что ты увидела, — не связано с Громовыми. Не связано с Нулевой стихией. Это — другое. Личное.

— Я понимаю.

— Ты не спросишь?

Марго посмотрела на него. Каштановые глаза — тёмные, глубокие, с золотыми крапинками от собственного Ядра. Не рентген Леры, не волчий прицел Волкова-старшего. Что-то ближе к микроскопу: терпеливое, точное, без суждения.

— У каждого тела — свои тайны, — сказала она. — Целителей учат одному правилу раньше, чем любым техникам: не все тайны нужно раскрывать. Некоторые — нужно просто обойти. — Она разжала кулаки. Вернула руки в рабочее положение — ладонями вверх, привычно. — Я закончу процедуру. Если хочешь.

— Хочу.

Марго вернулась. Ладони — на бок, золотой-лавандовый свет. Работала молча, как первые три дня.

Но что-то изменилось. Тонко, на уровне, который Кирилл не мог определить — скорее почувствовал, чем понял. Её руки — те же, свет — тот же, ритм — тот же. Но давление — мягче. Бережнее. Как будто до этого она работала с механизмом — точно, грамотно, профессионально. А теперь — с человеком.

Она увидела слои. Увидела, что под семнадцатью годами — что-то старше. Не поняла — что. Но — перестала воспринимать меня как задачу. Начала — как загадку.

Разница — в осторожности.

Процедура кончилась. Фиолетовый — погашен. Кожа — чистая.

— Завтра, — сказала Марго. Привычное слово, утренний ритуал. Как «доброе утро», только честнее.

— Завтра.

Кирилл оделся, вышел.

Коридор. Утренний свет, запах кофе из преподавательского крыла. Обычное утро обычного четверга в Имперской Академии, где ничего обычного не происходило ни единого дня с момента его появления.

Она видела слои. Первый человек — за обе жизни, — который заглянул так глубоко. Не считая самого Кирилла, никто в двух мирах не знал, что его Ядро — палимпсест. Старый текст под новым, стёртая жизнь под нынешней.

Что если Рысин нащупает то же самое? Его теневые зонды — грубее, чем пальцы целительницы, но — глубже. Если на следующем «показательном занятии» он пробьёт не до седьмого канала, а дальше — до слоёв, до колец, до того, что под ними…

Нет. Рысин ищет Нулевую стихию. Конкретную сигнатуру, конкретный канал. Он не знает, что искать глубже. Не знает, что «глубже» — существует.

Но Марго — знает. Теперь — знает.

Ещё один человек с кусочком правды. Лера — имя. Корнеев — прошлое. Марго — глубина. Рысин — сигнатура. Каждый видит свой фрагмент. Ни один — целую картину.

Пока ни один.

После второй лекции Кирилл пошёл к Корнееву.

Не по вызову, не по расписанию. Сам. Впервые — сам, без повода, без повестки, без «явиться к 09:00, без опозданий». Просто — встал из-за стола, когда Белозёрский отпустил, и пошёл на третий этаж. Кабинет 307. Дверь без таблички.

Под мундиром, во внутреннем кармане, — две фотографии. Одна — из шкафа 9: Корнеев и Егор, молодые, на полигоне. На обороте — чужой почерк: «Он знает про мальчика. Беги.» Вторая — от Марго: Корнеев, Егор и Козырев, втроём. На обороте — рука Егора: «Втроём — выстоим. Поодиночке — сгорим.»

Две фотографии. Один человек — на обеих. Корнеев. Молодой, без шрамов, без седины. С людьми, которых больше нет.

Кирилл постучал.

— Открыто.

Вошёл. Кабинет — тот же: тесный, заваленный книгами, кактус на подоконнике, чашка — пустая. Корнеев — за столом, с ручкой, над стопкой тетрадей. Проверял работы. Красные пометки на полях — мелкие, злые, как следы когтей.

Поднял глаза. Увидел Кирилла. Ни удивления, ни вопроса — только секундная пауза, в которой серые глаза пробежали по лицу, по позе, по рукам.

— Без повода? — спросил Корнеев.

— С поводом.

Кирилл закрыл дверь. Подошёл к столу. Положил перед Корнеевым обе фотографии. Рядом, лицом вверх.

Две фотографии. На одной — двое. На другой — трое. Общий элемент — Корнеев.

Куратор смотрел на них. Не двигался. Не прикасался. Смотрел — долго, неподвижно, как смотрят на надгробие.

Тишина. Тридцать секунд. Минута.

Потом Корнеев поднял правую руку и коснулся фотографии — той, где трое. Кончиком пальца. Легко, еле заметно, как трогают что-то хрупкое, что может рассыпаться.

— Откуда вторая? — спросил он. Голос — тот же, хрипловатый. Но — тоньше. На полтона. Как струна, которую натянули чуть сильнее обычного.

— От внучки человека в халате.

Корнеев закрыл глаза.

Три секунды. Пять.

Открыл.

— Яков, — сказал он. Имя. Просто имя, без фамилии, без титула, без «профессор» или «доктор». Так называют друга. Мёртвого друга. — Златова. Марго — его внучка. Дочь Нины.

— Вы знали.

— Знал, что Нина сменила фамилию. Знал, что вышла за Златова. Не знал, что у неё дочь. Не знал, что дочь — здесь.

Он врёт? Или — правда? Корнеев — Гром, куратор, человек, который знает всех своих курсантов и чужих. Не знал, что Марго Златова — внучка Козырева?

Или — знал, но не хотел знать. Не хотел связывать. Не хотел втягивать ещё одного человека в орбиту, из которой не выбираются.

— Мастер, — сказал Кирилл. — Хватит.

Корнеев посмотрел на него.

— Хватит полуответов, — продолжил Кирилл. — Хватит «свободен», «допустим», «когда пойму — увижу». Я нашёл личное дело отца в шкафу 9 — с вашей характеристикой. Я нашёл фотографию — вашу, с ним. Я нашёл страницу из книги Козырева — человека, которого убили за то, что он изучал мою стихию. Его внучка гасит мне фиолетовый каждое утро. Рысин бьёт меня теневыми зондами на «показательных занятиях». А вы — сидите за столом и проверяете тетради.

Голос — ровный, без крика, без надрыва. Кирилл не кричал. Громовы не кричат — они говорят тихо, и от этой тишины стены гудят.

Или — это гудело Ядро. Не фиолетовое, не аномальное. Просто — Ядро семнадцатилетнего парня, которому надоело играть в молчанку с человеком, который знает ответы.

Корнеев смотрел на него. Серые глаза — без камня, без стены, без маски. Впервые — или почти впервые — Кирилл видел за ними не куратора, не мастера, не Грома. Человека. Уставшего, старого — не по годам, а по грузу, — с лицом, на котором двадцать лет молчания оставили борозды глубже любых шрамов.

— Сядь, — сказал Корнеев.

Кирилл сел. Продавленное кресло, протёртые подлокотники. Кресло, в котором сидели сотни курсантов. Его отец — один из них.