Или — «не один» случится позже. Кто-то уедет вслед за Рысиным, через день, через два. Незаметно.

Аноним любил загадки. Каждое его сообщение — не ответ, а указатель. «Шкаф 9.» «Завтра.» «Найди автора.» Направление, не адрес. Ты сам должен дойти.

«Но не один.» Дойду. Когда будет время.

А сейчас — другое.

Корнеев вызвал его после третьей лекции. Записка на доске — привычным почерком секретаря, привычная формулировка: «Кабинет 307. 15:00. Без опозданий.»

Кабинет 307. Дверь без таблички. Кактус на подоконнике — живой, вопреки всему. Пустая чашка. Стопка тетрадей с красными пометками.

Корнеев — за столом. Каменное лицо, серые глаза. Но — что-то изменилось. Кирилл заметил сразу: левая рука куратора лежала на столе ладонью вверх. Пальцы — забинтованы. Не все — два: указательный и средний. Белый бинт, свежий, аккуратный. Марго бинтовала — Кирилл узнал почерк: тугие витки, точная фиксация.

Ожоги. Те самые — от подмены сканера на прошлой неделе. Не зажили. Или — зажили и обожглись заново. Корнеев что-то делал — руками, Ядром, чем-то, что стоило кожи.

Кирилл сел. Корнеев не стал тянуть.

— Рысин уехал, — сказал он. — Северов закрыл инспекцию. Формулировка: «Аномалия не подтверждена.» Формально — победа.

— Формально.

— Да. Формально. — Корнеев посмотрел на забинтованные пальцы. — Рысин перед отъездом зашёл ко мне. Не в кабинет — перехватил на аллее. Без свидетелей. Сказал одну фразу.

— Какую?

— «Мы оба знаем, что аномалия — не ложная. Я вернусь. С ордером или без — вернусь. И в следующий раз ваш сканер не поможет.»

Тишина. Часы на стене — тик-так, тик-так. Кактус — молчит. Он всегда молчит.

— Он знает, что сканер был подменён? — спросил Кирилл.

— Подозревает. Не может доказать — артефакт уже возвращён, следов нет. Но — подозревает. Рысин — профессионал. Он чувствует подмену, как музыкант чувствует фальшивую ноту.

— Сколько времени?

— Месяц. Может — два. Канцелярия не выдаст повторный ордер без новых данных. Черновы будут давить — но Совет Родов не утвердит принудительное сканирование без весомого основания. Ледовские заблокируют — Лера уже задействовала отца.

— А через два месяца?

— Через два месяца Рысин найдёт основание. Он — не из тех, кто сдаётся. Найдёт, создаст, сфабрикует — неважно. Вопрос времени.

Корнеев встал. Подошёл к окну — привычная поза, руки за спиной, взгляд на полигон. Серый бетон, тусклые руны, декабрьский свет.

— Есть один путь, — сказал он. Голос — тише, как скрип двери в пустом доме. — Зимний Турнир.

— Турнир?

— Если ты выйдешь на арену и покажешь Пламя — чистое, стабильное, задокументированное, перед двумя сотнями свидетелей и тремя судьями, — аномалию можно списать на «поздний скачок». Медицинское заключение, подпись целителя, протокол боёв. Официальная бумага, которая говорит: «Безродный Кирилл — верхнее Пламя, кинетика, без стихийных отклонений.» С такой бумагой Канцелярии нечего предъявить.

— Стипендиат не имеет права на турнир.

— Правило 12-бис. Расширенная редакция. — Корнеев обернулся. Тень улыбки — нет, не улыбки. Тень тени. Трещина в камне. — Тот же параграф, который Черновы вытащили для дуэли. Я подал прошение Северову — расширить применение правила на турнирный допуск. Куратор несёт ответственность за готовность курсанта. Северов утвердил.

— Когда?

— Вчера. Приказ — на моём столе. — Он кивнул на стопку бумаг. — Ты — в списке участников. Номер двадцать восемь.

Кирилл смотрел на него. Корнеев — каменный, сухой, шестидесятилетний, с забинтованными пальцами и кактусом, который выжил из упрямства. Человек, который шестнадцать лет ездил к приюту и стоял за забором. Который подменил сканер и обжёг руки. Который теперь — вытащил из архива правило столетней давности, чтобы дать сироте из Капотни шанс выйти на арену.

— Спасибо, мастер.

— Не благодари, — Корнеев вернулся к столу. Сел. Посмотрел на Кирилла — прямо, без камня, без стены. — Послушай. На арене — другие правила. Не коридор, не столовая, не «показательное занятие». Арена — двести свидетелей, три судьи, камеры. Каждый удар — зафиксирован. Каждое движение — на записи. Каждая аномалия — в протоколе.

— Я понимаю.

— Не уверен, что понимаешь. На арене ты — голый. Без стен, без подвалов, без вентиляционных коробов. Если фиолетовый проступит — его увидят все. Если Ядро дрогнет — датчики зафиксируют. Если ты используешь хоть каплю того, что прячешь, — «Вьюга» сработает. И тогда — никакой ордер не нужен. Рысин вернётся в тот же день.

— Я буду — Пламя. Только Пламя. Ничего лишнего.

— Пламя, которое побеждает. — Корнеев нажал на последнее слово. — Не Пламя, которое выходит и проигрывает в первом раунде. Тебе нужно пройти достаточно далеко, чтобы документация была убедительной. Два-три боя минимум. Чем дальше — тем лучше.

— Но чем дальше — тем сильнее противники.

— Да. И тем выше риск, что придётся показать больше, чем Пламя. — Корнеев помолчал. — Балансируй. Как ты делал с Артёмом — одиннадцать секунд терпения, одна — удар. Только здесь — не двенадцать секунд. Несколько дней. Несколько боёв. Каждый — на грани.

Грань. Привычная территория. Кирилл жил на грани с первого дня в Академии — а если честно, с первого дня в этом теле. Грань между ролью и правдой, между маской и лицом, между Пламенем и тем, что под ним.

— Я справлюсь, — сказал Кирилл.

Корнеев кивнул. Взял ручку, вернулся к тетрадям. Разговор окончен. Но — на пороге:

— Безродный.

— Да.

— Будь осторожен с Данилой. Если сетка сведёт вас — а она может, — не проигрывай ему нарочно. Он заметит. И — не простит.

Корнеев знает. Про тренировки на крыше, про ночные спарринги, про дружбу, которая ещё не стала дружбой, но уже стала чем-то, у чего нет названия. Корнеев знает всё. Как всегда.

— Не проиграю, — сказал Кирилл. — Нарочно — точно не проиграю.

Вышел.

Объявление о турнире повесили в пятницу. Большой лист, тяжёлая бумага, герб Академии, каллиграфический шрифт. Старомодно, торжественно — традиция, которую не меняли тридцать два года.

«ЗИМНИЙ ТУРНИР ИМПЕРСКОЙ АКАДЕМИИ БЛАГОРОДНЫХ ВОИНОВ

XXXII сезон

Формат: одиночные бои, сетка на выбывание, 32 участника.

Допуск: курсанты I–IV курсов, ранг Пламя и выше.

Особые допуски: по решению куратора (Правило 12-бис, расширенная редакция).

Дата: 14–18 декабря.

Жеребьёвка: 1 декабря, Большой зал, 18:00.

Регистрация открыта до 28 ноября.»

Толпа у доски — с утра до вечера. Кирилл подошёл один раз, прочитал издалека, ушёл. Зарегистрировался на следующий день — в канцелярии, у секретарши с перчатками. Она приняла заявку без комментариев, но на её лице отпечаталось то выражение, с которым люди наблюдают, как кошка лезет на дерево: интересно, но чем это кончится?

Новость разлетелась за час. «Безродный — на турнире.» Реакции — спектр: от «наконец-то, посмотрим, на что он способен» до «стипендиат на Зимнем? Позорище.» Черновские молчали — демонстративно, нарочно. Артём не сказал ни слова. Просто зарегистрировался — в тот же день, через десять минут после Кирилла.

Данила зарегистрировался первым. Ещё до объявления — как будто знал. Или — Волковы всегда первые. Принцип.

Лера — на третий день. Молча, без помпы. Пришла, подала заявку, ушла. Учебник подмышкой. Фарфор.

Марго Златова — за день до закрытия. Канцелярия удивилась: целительница на боевом турнире? Марго пожала плечами: «Правила не запрещают.» Правила — действительно не запрещали. Секретарша приняла заявку, подняв бровь на высоту, которая нарушала гравитацию.

К двадцать восьмому ноября список закрылся. Тридцать два имени. Кирилл получил свой номер — двадцать восьмой.

Первое декабря. Жеребьёвка. Большой зал.

Кирилл пришёл за десять минут — сел в предпоследнем ряду, привычное место. Рядом — Лёха, который на турнир не заявлялся (Искра не допускалась), но пришёл «поболеть морально». С ним — тетрадка и ручка. Лёха собирался записывать.