Пять месяцев. Пять месяцев внутри Академии, между стенами, без комнаты, без имени. Как крыса в перекрытиях. Нет — как привидение в старом доме, которое слышит каждый разговор, видит каждое лицо и которого никто не видит.

— Зачем? — спросил Кирилл. — Пять месяцев — зачем?

— Ждал тебя. — Никита сказал это без драмы, без пафоса. Как факт. — Знал, что ты придёшь. Не знал — когда.

— Откуда знал?

— Отец сказал.

Мир остановился. Снежинки — замерли. Ветер — стих. Или — показалось, что стих, потому что два слова заняли всё пространство, вытеснили звуки, воздух, холод.

— Отец, — повторил Кирилл. — Егор Громов. Наш отец.

— Да.

— Он… он жив?

Никита не ответил сразу. Повернулся обратно — к городу, к огням, к пустоте за бортиком. Помолчал. Кирилл видел его профиль — тот же, что на фотографии, тот же, что в зеркале, тот же, что — лицо мертвеца, которому не нашли тело.

— Был жив, — сказал Никита. — Когда я видел его в последний раз. Три года назад. Он пришёл на одну ночь. Сказал: «Мальчик скоро будет готов. Ты — поедешь первым. Будешь ждать. Будешь наблюдать. Когда он придёт — ты узнаешь. По цвету.»

— По цвету.

— По фиолетовому. Он знал, что ты не сможешь скрыть полностью. Первый всплеск — неконтролируемый, на адреналине, в новом месте, среди чужих. Ты выдашь — на секунду, на долю секунды. Этого хватит.

Отец знал. Планировал. Не «беги» и «прячься» — «жди» и «наблюдай». Два ребёнка — в разные руки, в разные укрытия. Один — Корнееву, в приют, в невидимость. Другой — кому-то ещё, в тень, в нематериальность.

— Кто тебя вывез? — спросил Кирилл. — В ночь атаки. Корнеев забрал меня. Кто — тебя?

Никита молчал. Долго. Снег ложился на его плечи, на волосы — и таял, не задерживаясь. Как будто его тело отвергало материю. Привычка.

— Не скажу, — ответил он наконец. — Не сейчас. Не потому что не доверяю — потому что обещал.

— Кому?

— Тому, кто вывез.

Обещание. Как у Корнеева — который обещал Егору и держал шестнадцать лет. Как у Никиты — который обещал кому-то и держит до сих пор.

Громовы и их обещания. Тяжёлые, как камень. Несдвигаемые.

— Ладно, — сказал Кирилл. — Не сейчас. Но — потом.

— Потом, — согласился Никита.

Тишина. Снег. Город.

Кирилл подошёл ближе — на полшага. Четыре с половиной метра. Гудение вернулось — тише, чем раньше, но — ощутимо. Два камертона, настроенных на одну частоту. Рядом — звенят. Далеко — молчат.

— Сколько тебе было? — спросил Кирилл. — Когда — всё?

— Четыре. Я помню. Не всё — куски. Запах дыма. Оранжевое небо. Руки — большие, жёсткие — которые несли. Быстро, рывками. Потом — машина, дорога, темнота. — Никита говорил ровно, без интонации, как зачитывал список. — Просыпаюсь — другое место. Другие люди. Новое имя. «Серов Никита. Ты — Серов. Забудь «Громов». Навсегда.»

— Но ты не забыл.

— Нет. — Тень усмешки — короткая, жёсткая, как трещина в камне. — Четырёхлетние — помнят. Особенно — огонь. Особенно — крик.

Кирилл стоял и слушал, и внутри — за стенами, за замками, за тридцатью четырьмя годами контроля — что-то поднималось. Не фиолетовое. Не Ядро. Просто — тепло. Человеческое тепло, которого у него не было ни в одной жизни. Ни в прошлой, где он был Столпом и одиночкой. Ни в этой, где он был сиротой и лжецом.

Брат.

Живой. Настоящий. С шрамом от виска к уху и фиолетовым на запястьях.

Кирилл сел на бортик. Рядом. Не вплотную — метр, безопасная дистанция, резонанс терпимый. Ноги — над пустотой. Снег на плечах. Город — внизу.

Двое на крыше. Двое Громовых. Впервые за двадцать лет — рядом.

— Я пришёл не ради воссоединения, — сказал Никита. Голос — тише. Жёстче. — Не ради «привет, брат», не ради семейных объятий. Я пришёл предупредить.

— О чём?

— Чернов-старший знает.

Кирилл повернул голову.

— Знает — что?

— Что Громовы живы. Не подозревает, не «ведёт расследование», не «присматривается». Знает. Факт. Подтверждённый.

— Откуда?

— Информатор. В Академии. Кто-то из твоего окружения.

Кирилл не двигался. Снежинки падали на лицо — мелкие, колючие, — и таяли.

Информатор. Из моего окружения. Кто-то, кто знает — обо мне, о фиолетовом, о Корнееве, о поисках.

— Кто? — спросил Кирилл.

Никита покачал головой.

— Не знаю. Перехватил только факт передачи — не содержание, не источник. Но знаю, что информатор передал Чернову одну вещь.

Пауза. Снег. Ветер. Гудение — тише, но — есть.

— Фотографию, — сказал Никита. — Ту самую. Из шкафа 9. Которую ты забрал.

Кирилл схватился за пояс. Рефлекторно, мгновенно, быстрее, чем мысль. Мундир, внутренний карман, — фотография. Он нащупал край, жёсткий, привычный. На месте.

— Она здесь, — сказал Кирилл. — У меня. Я её никому не отдавал.

— Не оригинал. Копию. Или — фото фотографии. Снимок на телефон, скан, что угодно. Кто-то видел эту фотографию — и передал изображение Чернову.

Кирилл смотрел на свои руки, лежащие на бортике. Бледные, без перчаток, с покрасневшими от холода костяшками. Фотография — за поясом. Он не показывал её никому.

Никому.

Кроме —

Лера. В подвале. Шкаф 9. Она стояла рядом, когда он вынул папку. Она видела фотографию через его плечо. «Ты — Громов.» Не вопрос.

Лера видела.

Лера — единственная, кто видел фотографию, кроме него самого.

Стоп. Корнеев. Корнеев — положил папку в шкаф. Знал о фотографии. Но Корнеев не «из окружения» — Корнеев отдельная величина.

Марго. Марго принесла вторую фотографию — с дедом. Но первую, из шкафа 9, — не видела. Не имела доступа.

Данила. Не видел. Не знал.

Лёха. Не видел.

Только Лера.

Кирилл сидел на бортике и чувствовал, как что-то внутри — не фиолетовое, не Ядро, что-то обычное, человеческое — натянулось и загудело. Как струна перед тем, как лопнуть.

Нет. Стоп. Думай. Не прыгай.

Факт: Лера видела фотографию. Факт: кто-то передал Чернову копию. Вывод: Лера — информатор?

Или — вывод другой. Кто-то видел фотографию, когда Кирилл доставал её. Не Лера — кто-то третий. Камера, которую Рысин установил в подвале? Нет — камеру поставили после, по приказу Рысина, когда обнаружили, что пыль нарушена. До камеры — Кирилл и Лера уже ушли.

Или — Лера рассказала кому-то. Не Чернову — своему отцу. А отец — через цепочку — Чернову? Ледовские и Черновы — не союзники, но — пересекаются. Совет Родов, деловые контакты, политика. Если глава Ледовских узнал, что дочь нашла фотографию Громова, — мог передать информацию. Не из злого умысла — из расчёта. Ледовский расчёт.

Или — Никита врёт. Чтобы изолировать Кирилла от Леры. Классическая тактика: разорвать связи, оставить одного, сделать управляемым.

Три версии. Каждая — возможна. Ни одна — не подтверждена.

Данные. Нужны данные, не выводы.

— Когда? — спросил Кирилл. — Когда информация ушла к Чернову?

— Три недели назад. Может — четыре. Точнее не определить.

Три-четыре недели. После подвала — прошло больше месяца. Если информация ушла три недели назад — передача была не сразу. Кто-то ждал. Или — кто-то увидел фотографию позже. Не в подвале.

Кирилл хранил фотографию при себе — за поясом, под мундиром. Днём — на теле. Ночью — под подушкой.

Был ли момент, когда она лежала открыто?

Был. На столе в комнате 412. В тот вечер, когда Кирилл разговаривал с Корнеевым — положил обе фотографии на стол, потом — убрал. Но до того — они лежали открыто. Пять минут? Десять?

Кто мог войти в комнату 412 в его отсутствие?

Лёха — сосед, через коридор. Дверь — на ключ-карте, но замки в общежитии — стандартные, взламываемые.

Черновские — Дёмин, Касьянов. На этаже. Мотив — очевиден.

Кто-то из людей Рысина — до отъезда.

Кто угодно с Ядром выше Пламени и навыком мелкого взлома.

Слишком много вариантов. Слишком мало данных.

— Никита, — сказал Кирилл. — Ты уверен, что информатор — из моего окружения? Не просто из Академии?