— Мельницу труднее поставить.

— Не намного, — сказала она. — Нужно место у воды — есть. Нужен мастер — можно найти. Нужны деньги — отец говорит, что подождёт, пока накопится, а я говорю, что если накапливать, пока мельницы нет, крестьяне будут терять больше, чем стоит мельница, за то время, пока мы копим.

— Это логично, — сказал он.

— Спасибо. Папа тоже в итоге согласился.

Пауза. Он смотрел на неё с тем выражением, которое она уже дважды видела — что-то сложное, не злое, что она не могла до конца прочитать и от этого злилась.

— Вы говорили с отцом про мельницу? — спросил он.

— Несколько раз. Он согласился в третий. — Она откусила кусок яблока — кисловатое, чуть вяжущее, летнее. — Мы начали строить в начале лета. К зиме должна быть готова.

— А маслобойка?

— Маслобойку я поставила сама. Небольшую, деревянную. Отдала старую из кладовой, её всё равно не использовали. Крестьяне разобрались за один день, теперь используют.

Он молчал.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — сказал он. — Я думаю.

— О маслобойке?

— О вас.

Она снова откусила яблоко — чтобы было чем заняться.

— Перестаньте, — сказала она. — Это не поможет.

— Элара. — Он шагнул к ней — не вплотную, но сильно ближе обычных личных границ светского общества, — и посмотрел прямо. — Я не отступлюсь. Это не упрямство ради упрямства. Я понимаю, что это звучит именно так, и мне это тоже не нравится. Но я приехал сюда с намерением — и намерение не изменилось. — Пауза. — Я не прошу вас радоваться этому. Я прошу вас — подумать о том, что я могу предложить вам кроме мести, которой вы боитесь.

— Я не боюсь, — сказала она автоматически.

— Вы беспокоитесь, — поправил он. — Это другое слово.

Она посмотрела на него.

— И что вы можете предложить?

— Свободу, — сказал он. — В разумных пределах. Хозяйство — у меня большие земли, и ими никто толком не занимается. Поставите свою мельницу. — Лёгкая пауза. — Я не тот человек, которому нужна жена-украшение. Мне нужен человек, который думает. Вы думаете. Это редкость.

Элара смотрела на яблоко в своей руке.

— Вы говорите красиво, — сказала она. — Но вчера вы сказали про незаконченные дела. И вчера вы не отрицали, когда я назвала это местью. И я не знаю, которому из этих разговоров верить.

— Обоим, — сказал он. — Там нет противоречия. Я хочу жениться — и я злился. Оба это правда.

— Злость проходит, — сказала она. — А брак — нет.

— Да, — согласился он. — Поэтому я здесь. Разговариваю. А не просто требую.

Она смотрела на него долго. Он ждал — не нетерпеливо, а так, как ждёт человек, который умеет ждать, но это ему стоит усилий.

— Мне нужно время, — сказала она наконец.

— Сколько?

— Не знаю.

— У меня есть неделя, — сказал он. — Потом мне нужно возвращаться.

— Это не мои ограничения.

— Нет, — согласился он. — Но они есть.

— Хорошо, — сказала она. — Неделя.

Она пошла к дому. У входа оглянулась — он стоял у яблони и смотрел ей вслед.

— Граф, — сказала она.

— Да?

— Если за эту неделю вы ещё раз скажете что-нибудь про незаконченные дела, — сказала она, — я пересмотрю своё мнение о пощёчинах как крайней мере.

Он молчал секунду.

— Справедливо, — сказал он и почти улыбнулся.

Неделя прошла странно.

Элара думала, что будет тяжело — что присутствие человека, с которым она не хотела иметь дела, будет давить на неё, как давит погода перед грозой. Но давления не было. Было что-то другое, значительно более неудобное: привыкание.

Он не преследовал её. Он не добивался. Он просто был — за завтраком, за ужином, иногда в библиотеке, один раз в саду, где помог ей с тяжёлым ящиком посадочного материала, который она тащила от сарая к клумбе. Она сказала: не надо. Он взял ящик и поставил туда, куда она показала, и ушёл, не прибавив ничего лишнего — ни улыбки, ни замечания, ни взгляда, который говорил бы: видите, какой я хороший.

Это было труднее всего.

С человеком, который старается понравиться, легко — видишь усилие, видишь расчёт, держишь дистанцию. С человеком, который просто есть рядом и не притворяется, — значительно сложнее.

Она ездила к озеру каждое утро.

Один раз, на третий день, вернулась позже обычного — задержалась, наблюдая, как по воде идёт рябь от ветра, и не думала ни о чём конкретном. У ворот поместья стоял конюх и смотрел на дорогу с видом человека, которого попросили смотреть.

— Госпожа Вессен, — сказал конюх, — граф спрашивал, не случилось ли чего.

Она остановилась.

— Граф спрашивал обо мне?

— Да, госпожа. Вы задержались, и он два раза подходил и выяснял, бывало ли такое ранее.

— Я взрослый человек, — сказала Элара. — И езжу к озеру каждый день.

— Я передам, — сказал конюх с облегчением.

Она поставила Тоше в конюшню и пошла в дом. На лестнице столкнулась с графом — он спускался, она поднималась, и несколько ступеней между ними сделали их почти одного роста, что было неожиданно.

— Вы беспокоились, не стоило, — сказала она.

— Задержались.

— Я взрослый человек и езжу к озеру каждый день, — повторила она то, что говорила конюху.

— Я знаю, — сказал он. — Простите.

Пауза.

— Вы не должны были беспокоиться, — сказала она.

— Наверное, — согласился он. — И всё же. Ведь я встретил вас тогда. Мог и другой.

Она посмотрела на него. Он смотрел на неё — прямо, без извинений за то, что смотрит, без попытки сделать выражение лица менее читаемым. На лице у него было написано именно то, что было: беспокоился. Не притворялся, что нет.

— Ладно, — сказала она.

Это не было согласием. Это было просто ладно.

Она прошла мимо него по лестнице.