Думала: можно ли уйти — и оставить своё своим?

Наверное — нет. Юридически это его усадьба. Уйти — значит уйти от всего.

Думала: тогда что? Куда?

Не знала.

Но что-то в ней — тихое, твёрдое, то, что было в ней ещё до этого мира, ещё до Кейрана, ещё до всего — говорило: ты не можешь жить в неопределённости вечно. Ты или принимаешь — по-настоящему, с рисками, — или уходишь. Посередине — не жизнь. Посередине — то, что она ненавидела с первого дня: жизнь рядом с жизнью, не внутри неё.

Она стояла у окна долго. Потом пошла к шкафу. Открыла.

Внутри — её вещи. Несколько платьев, рубашки, шерстяной плащ, который она нашла в кладовой и присвоила. Книги на нижней полке. Блокноты. Она смотрела на это всё.

Думала про Тоше в конюшне. Он её — её конь, привезённый из отцовского дома. Он поедет с ней куда угодно, это она знала. Думала про сумку — дорожную, которая стояла в углу. Думала: если уйти — то куда?

Столица. Там Марин с её травяной лавкой — Элара помнила её по рассказам, никогда не была, но знала адрес из деловых бумаг. Пожилая женщина, умная, с конюшней при лавке. Там можно было остановиться — на время. Найти работу — она умела работать с травами, умела вести хозяйство.

Она умела справляться. Это она знала про себя твёрдо. Закрыла шкаф.

Вернулась к кровати. Легла.

Но не спала ещё долго — смотрела в темноту. Слушала дом. Где-то в его части дома было тихо — он спал, или тоже не спал, она не знала.

Думала: я ещё не решила. Это правда. Я не решила. Но собралась.

За окном снег шёл снова — тихий, декабрьский, терпеливый.

Она закрыла глаза. Но не спалось. Где-то там был он. И она решила, что если прощаться, то взяв своё в последний раз.

Она встала, накинула на себя пеньюар и вышла из комнаты. Тихо, на носочках прошла к его двери. Не стучалась, не позволила себе остановиться и передумать, открыла дверь и вошла.

Он лежал на кровати. Не спал и сразу повернулся к ней, вскочил, когда она вошла. Он был раздет, совсем раздет. Его сильное тело - то, по чему она очень скучала всё это время.

— Это ничего не значит, — сказала она, снимая с плеч пеньюар и сорочку, одежда бесшумно опустилась на пол. — Запомни. Это ничего не значит. — Повторила она, шагая к нему, встала совсем рядом, подняла лицо и посмотрела в глаза.

— Это значит многое. Для меня это значит многое, Элара. — Тихо сказал он, поднял руку и коснулся ее груди. Легко, едва заметно. Провел пальцем вокруг соска, затем вокруг второго. Наклонился и поцеловал жадно, присваивая своё, как умел только он.

У нее закружилась голова от эмоций и ощущений, которые появились от его первых касаний, от поцелуя, от того, что она так долго ждала.

Он подхватил жену на руки, донес до кровати и положил прямо в центр, наклонвшись над ней.

— Я скучал по твоему телу, твоим поцелуям, твоей нежности, по тебе. Моя Элара, — прошептал он, целуя ее снова с уверенностью, глубоко, сначала легко лаская языком ее язык, вызывая ее ответ, а затем с давлением начал ритмично входить в ее рот, беря своё. Его рука опустилась на ее тайное место и начала нежно проводить круги, пока не касаясь самых чуствительных точек. Затем его палец нашел вход и стал ласкать его, не принуждая открыться, но заставляя желать этого. Она стонала, не сдерживала себя, ее руки сами сжали простыни и потянули на себя, темно-рыжие волосы разметались по подушкам. Когда он слегка отстранился, она автоматически потянулась за ним, приподнялась, посмотрела ему в глаза затуманенным страстью взглядом, а затем опустила руку на его член и притянула к себе, показывая дорогу в свое лоно. Решает она, снова, он дает ей такое право. Но вот когда она решила, власть возвращается к нему.

Он легким скользящим движением подтянулся поближе, практически лег на нее и резко наполнил ее тело, вырывая у девушки протяжный стон. Кейран сходу взял высокий темп, довольно рыча и прикусывая её плечо и целуя грудь. Задыхаясь, она стонала всё громче, снова между ними не было границ. Хотя бы тут, в постели, не было границ. Он еще больше ускорил темп, схватил ее за волосы и потянул голову назад, открыл ее шею и припал жгучим поцелуем. Ее грудь терлась о него и это ускорило приближение разрядки от его движений внутри её лона. Элара взорвалась первой, Кейран сделал еще несколько фрикций и тоже получил разрядку, двинувшись внутри нее медленно еще пару раз.

Затем он отстранился, лег рядом с ней, но крепко обнял. Оба молчали и восстанавливали дыхание, он уткнулся лицом в ее шею и замер.

— Останься сегодня со мной, Элара, - попросил он.

Она молча закрыла глаза. Постепенно тишина стала успокаивающей, он заснул и полностью расслабился, но его горячая рука лежала на её животе.

Элара тихо встала, накинула сорочку и пеньюар и вышла из комнаты, тихо заперев дверь. Она хотела вернуть себе контроль над своей жизнь, а это можно сделать только на своей территории.

Она узнала случайно. Как узнаётся многое важное — не через прямой разговор, не через признание, а через случайность, которая оказывается не случайностью, а просто — правдой, которая не умела больше прятаться.

На четвёртый день после его возвращения она шла через хозяйственный двор — из мастерской в дом, с пучками сухого зверобоя под мышкой, в рабочем фартуке. Думала про оранжерею, про то, что надо заказать ещё торфа. Не думала ни о чём важном.

У конюшни стояли двое слуг — молодой конюх Пет и кухонный мальчишка, которого звали Рась. Говорили негромко, не видели её. Она услышала краем — и остановилась.

— …та самая, которая приезжала недавно, — говорил Рась. — Еще весной и осенью была. Красивая такая, тёмная.

— Камилла? — спросил Пет.

— Ну да. Хозяин ей тогда велел уехать — при новой хозяйке неловко же. Но она письма слала. Я сам видел конверты с её печатью. Почти каждую неделю дядька мой с почты носил. И обратно тоже носил, хозяин много писал, ей наверное.

— Ну и что, — сказал Пет равнодушно. — Хозяин хозяину ровня. Его дело.

— Дело-то его, — согласился Рась. — Только новая хозяйка — она хорошая. Жалко.

Они ушли в конюшню.

Элара стояла у стены хозяйственного двора.

Зверобой под мышкой. Фартук в земле. Морозный воздух.

Почти каждую неделю.

Она думала: он сказал — после охотничьего дома перестал писать. Это было в ноябре. А конверты с её печатью — конюх видел их. Почти каждую неделю. До ноября — это месяца два, три. Всё то время, пока они строили что-то здесь. Пока она лечила яблони и чинила мельницу и ездила в Малые Ясени.

Писал ей письма. Каждую неделю.

Она не стала проверять — расспрашивать конюха, искать подтверждения. Незачем. Мальчишка Рась не имел причин врать, он не знал, что она слышит, он просто говорил то, что видел.

Она пошла в дом.

Вечером Кейран был другим. Она не знала, чувствовал ли он что-то — что она знает, что изменилось. Но он был тише обычного, внимательнее. Смотрел на неё за ужином — долго, серьёзно.

— Как оранжерея? — спросил он.

— Хорошо, — сказала она.

— Торф нужен?

— Да. Я отправила заказ.

— Я могу помочь…

— Все улажено, — сказала она. — Спасибо.

Она ела ровно. Говорила ровно. Улыбалась, когда надо было улыбнуться.

Думала: он говорил, что перестал писать после охотничьего дома. Может быть, это правда — перестал. Но до того — каждую неделю. Всё то время, пока здесь что-то строилось. Он жил в двух историях одновременно — той, что здесь, и той, что в столице — и это его не тревожило. Это было нормой.