Однажды, в конце первой недели, она ехала по длинной центральной аллее и вдруг остановилась.

Кейран говорил ей про этот парк. В карете, по дороге в усадьбу — рассказывал про столицу, про утра здесь. Пока город не проснулся — тихо там. Только вода и птицы. Это похоже на что-то настоящее среди всего, что ненастоящее.

Она стояла в этой аллее и думала, что, может быть, он стоял здесь утром — здесь, на этом месте, в такой же час — и смотрел на снег между деревьями. Может быть, думал про что-то своё. Может быть, был таким, каким бывал редко — без власти, без расчёта, просто человеком в тихом парке.

Она тронула Тоше и поехала дальше.

Соседа Марин она встретила на четвёртый день — он появился в лавке за какими-то травами от бессонницы и остановился, увидев Элару за прилавком.

— Марин взяла помощницу, — сказал он — не Марин, а как бы в пространство, с тем тоном человека, которому интересно, но который не торопится показывать, насколько.

— Временно, — сказала Элара.

— Всё временно в некотором роде, — сказал он. — Дайте мне валерианы и мелиссы, пожалуйста, в равных частях, и скажите, не ваша ли была рыжая лошадь в парке сегодня утром — та, что шла по центральной аллее около шести.

— Моя, — сказала Элара. — Вы тоже рано встаёте?

— Из принципа, — ответил он. — Столица работает ночью и поздним утром, что делает ранний подъём единственной возможностью побыть наедине с собой без ощущения, что пропускаешь что-то важное. — Он взял пакетик с травами. — Лорд Дарвен, если это имеет значение. Живу через два дома.

— Элара, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Если это тоже имеет значение.

— Имеет, — сказал он с той интонацией, в которой было что-то, что она не сразу поняла, и только потом, после его ухода, сообразила: он знал, кто она. НеЭлара помощница Марин— кто она на самом деле.

Знал — и не сказал. Взял травы, попрощался, ушёл. Это она отметила.

Дарвен появлялся часто — за травами, якобы, хотя Марин потом сказала, что до появления Элары он заходил раза три в год, не чаще. Он был лет сорока пяти, с той иронией в голосе, которая у некоторых людей вырабатывается как защита от мира, а у других — как способ с миром разговаривать. У него, кажется, второе.

— Расскажите мне, — говорил он однажды утром, когда они оба оказались в парке в одно время и поехали рядом, — почему молодая женщина с хорошей лошадью и явно небедным прошлым сортирует сушёный тысячелистник в лавке на Травяной улице в декабре? Это звучит как начало либо хорошей истории, либо сказки с моралью.

— Может быть, и то и другое, — сказала Элара.

— Тогда я вернусь за продолжением, — сказал Дарвен. — В своё время.

— В своё время, — согласилась она.

Он не торопил. Это было приятно — человек, который умел не торопить.

Однажды он рассказал ей что-то смешное про заседание магического совета, где два уважаемых мага спорили полчаса о правильном произношении заклятия, которое ни один из них никогда не применял на практике, — и она смеялась, по-настоящему, первый раз за долгое время, и Тоше покосился на неё с лошадиным недоумением.

— Хороший смех, — сказал Дарвен. — Настоящий.

— Бывает другой?

— Сплошь и рядом, — ответил он. — В столице — по большей части другой.

Она думала о нём: добрый человек, умный, одинокий по выбору, что бывает у людей, которые видели достаточно, чтобы предпочитать своё общество чужому. Он знал, кто она, и не использовал это — просто знал и молчал. Это было редкостью.

Письмо пришло на второй неделе. Марин принесла его в лавку — конверт с печатью, которую Элара узнала сразу: поверенный Аст, его печать. Марин держала конверт двумя пальцами и смотрела на Элару.

— Это тебя ищут? — спросила она.

— Меня.

— Отвечать?

Элара думала секунду.

— Отвечать, что нет, — сказала она. — Что никакой Элары Вессен у вас нет и не было. — Пауза. — Если ты можешь. Если нет — скажи мне, я уйду.

Марин смотрела на неё долго. Потом положила конверт на прилавок.

— Я не обязана отвечать на чужие письма, — сказала она. — Это моё право. Но я хочу знать одно: тебе угрожает опасность?

— Нет, — сказала Элара. — Только то, в чем я хочу сама разобраться.

— Человек?

— Да.

Марин кивнула — коротко, без лишнего.

— Ладно, — сказала она. — Живи. Только не втягивай меня ни во что незаконное.

— Я незаконного не делаю.

— Знаю, — кивнула Марин. — Это видно.

Письмо она не вскрыла — бросила в камин нераспечатанным. Элара смотрела, как горит печать с инициалами Аста, и думала: хорошо. Ещё немного. Ещё немного времени.

Она не знала, сколько это немного. Но пока — работала, жила, ездила по утрам в парк.

Дарвен на следующий день сказал ей в парке — небрежно, как говорят о погоде:

— В мужском клубе вчера вечером был граф Астерн. Спрашивал у меня, не встречал ли я рыжую девушку на рыжем коне в этом районе.

Элара ехала прямо, не меняя темпа.

— И что вы сказали? — спросила она.

— Сказал, что рыжих в столице много, — ответил Дарвен. — Это правда, кстати. Статистически.

— Спасибо.

— Не благодарите, — сказал он. — Я просто сказал правду. То, что она неполная, — это уже другой вопрос. — Пауза. — Он выглядел скверно, если это вас интересует.

— Не интересует, — сказала она.

— Конечно, — согласился Дарвен с той интонацией, которая означала: я вам не верю, но уважаю ваше право притворяться.

Она не ответила. Думала — не хотела, но думала. Скверно выглядел. Это могло значить многое — усталость от дороги, злость, что она ушла, уязвлённая гордость собственника. Это не значило то, что она, возможно, хотела бы, чтобы значило.

Она остановила Тоше у фонтана — замёрзшего, декабрьского, с ледяными фигурами там, где летом была вода. Смотрела на лёд. Он искал её. Это было — что-то. Она не знала что.

Объявление о бале появилось через три дня.

Марин принесла его с рынка — листок, напечатанный на хорошей бумаге, с императорской печатью. Читала вслух, и с каждым словом лицо её становилось всё более изумлённым.

— Его Величество приглашает жителей столицы и гостей на маскарад в честь зимнего солнцестояния. Обязательный костюм — крестьянский наряд. Маски — обязательны. Во дворце. Двадцать второго декабря. — Марин отложила листок. — Это невозможно. Император никогда в жизни не устраивал ничего подобного. Его балы — это парадные платья и государственные мундиры. А тут — крестьянское. — Она засмеялась — коротко, искренне. — Или у него случилось что-то с головой, или это чья-то очень странная идея.

Дарвен, который зашёл в лавку как раз в этот момент — якобы за шалфеем, который заканчивался у него каждые три дня с подозрительной регулярностью, — взял листок, прочитал.

— У императора Тая, — сказал он задумчиво, — бывают новые идеи. Особенно когда ему кто-то что-то настойчиво предлагает.

Элара стояла у полки с сушёными цветами и разбирала лаванду.

— Интересно, — сказала она ровно.

— Ты пойдёшь? — спросила Марин.

— Нет.

— Почему? Маскарад, маски, крестьянское — тебя никто не узнает.

— Именно поэтому кто-то и устраивает маскарад с крестьянским костюмом, — сказала Элара, и в голосе у неё было что-то, что заставило Марин посмотреть на неё иначе.

— Объясни, — сказала Марин.

Элара помолчала. Потом:

— Однажды, — сказала она, — давно, мы ужинали в усадьбе. Я говорила, что мечтала побывать на балу у императора. Крестьянских балов не бывает — это был бы единственный, куда я могла бы прийти в том, в чём езжу верхом. Потому что так удобнее, быстрее и свободнее. — Она положила лаванду. — Нет, это совпадение.

— Или не совпадение, — сказал Дарвен.

— Или не совпадение, — согласилась она.

Тишина.

— Тай — его друг, — сказала она. — Это его дворец. Один разговор — и маскарад с крестьянским костюмом.