Ночь перед балом она почти не спала.

Лежала и честно разговаривала с собой — это она умела, честные внутренние разговоры, без украшений. Спрашивала: зачем идти? Отвечала: чтобы не бояться. Спрашивала: это единственная причина? Молчала.

Спрашивала: что будет, если он найдёт меня там? Отвечала: уйду.

Спрашивала: а если не захочу уходить? Не отвечала.

Утром встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в маленькое зеркало. Серо-зелёные глаза, веснушки на носу, рыжие волосы — вот она. Та же, что в усадьбе родителей два года назад, та же, что в усадьбе с Тоше и яблонями. Никуда не делась.

— Ладно, — сказала она своему отражению.

Отражение ничего не ответило, но выглядело согласным.

Дворец светился. Она увидела это ещё издалека — в декабрьской темноте он горел весь, от подвальных окошек до башенных флюгеров, магическими огнями в каждом окне, и свет этот был не обычный, жёлтый, свечной, а тот особый, который умеют делать только хорошие дворцовые маги — белый с золотым отливом, ровный, без теней, как будто само здание источает свечение изнутри.

Элара смотрела на него из кареты и думала, что это действительно красиво. Честно красиво, без оговорок.

— Красиво, — сказала она.

— Я слышал, вы нечасто так говорите, — сказал Дарвен.

— Откуда вы знаете, что я говорю или нет?

— Вы три недели в лавке, — сказал он. — Марин рассказывала. — Пауза. — В хорошем смысле.

Она поправила маску — простую, бархатную, тёмно-зелёную, под цвет платка на голове. Марин дала ей вышитую блузу — настоящую крестьянскую, льняную, с красной вышивкой по вороту, — и широкую юбку в синюю и зелёную полосу. Платок был ярким, праздничным, скрывал волосы полностью. Она выглядела как крестьянка с ярмарки — именно так и нужно.

— Ты умеешь быть невидимой, — сказала ей Марин, когда она выходила. — Это редкость.

— Я много практиковала, — сказала Элара.

Внутри дворец был ещё лучше.

Большой зал был украшен так, как украшают, когда хотят совместить несовместимое — крестьянские венки из сухих трав и цветов под золочёными потолками, деревянные столы с льняными скатертями рядом с хрустальными люстрами, в которых горели магические огни. Музыканты играли в углу — не парадный оркестр, а что-то живое, с нарядом и балалайками, что совершенно неожиданно звучало в этих стенах и при этом правильно.

Гости были одеты кто во что — крестьянское, но дорогое. Шёлковые рубашки, вышитые тонкой нитью. Фартуки с золотым шитьём. Сапоги, стоившие столько, сколько деревенская семья зарабатывала за год. Маски — разные, от простых тканевых до украшенных перьями и камнями.

Элара смотрела на всё это и думала: я единственная здесь в настоящем крестьянском.

— Вы выглядите органично, — сказал Дарвен рядом. Он был в простом холщовом, с льняной маской. — Остальные выглядят как знать, переодетая крестьянами. Разница есть.

— Я езжу верхом в таком, — сказала она.

— Это видно.

Они взяли вина — она держала бокал и смотрела на зал. Искала. Не хотела искать, но искала. Его не было видно. Или был, но она не нашла.

Дарвен отошёл по своим делам — дела во дворце, которые он откладывал, какой-то разговор с кем-то из советников. Она осталась у стены, у большой кадки с зимними ветвями, украшенными красными ягодами, — стояла и наблюдала.

Магия воды шла тихим фоном — она чувствовала людей вокруг, их тепло, их движение. Много людей в одном месте — это было немного оглушающим для её магии, она привыкла к открытым пространствам. Фильтровала — как научилась за три недели в городе.

Потом почувствовала — или не магией, просто так, шестым чувством, которое у неё было на него — что-то изменилось в зале.

Он был здесь. Она не сразу поняла, где — просто почувствовала. Потом увидела: у дальней стены — льняная рубашка, тёмные брюки, маска простая, бумажкая, не прячет почти ничего. Он смотрел на зал.

Она отвернулась. Подвинулась за ветвями кадки — не пряталась, просто перестала стоять на открытом месте.

Думала: уйти сейчас?

Думала: нет. Я пришла не бояться. Бояться буду дома.

Потом увидела, как он смотрит в её сторону. Не нашёл ещё. Смотрел на зал в целом. Но что-то в его взгляде было ищущим — он тоже знал, что она здесь. Или догадывался.

Прошло двадцать минут. Она танцевала один раз — Дарвен вернулся и вытащил её в круг, где плясали что-то простое и весёлое, с хлопками, и она смеялась, потому что это было действительно смешно — лорд со скучающим лицом и очень правильными движениями, — и в этот момент почти забыла, что ищет и что её ищут.

Потом кончилась музыка. Она стояла у края круга и подняла взгляд. Он смотрел на неё. Через весь зал — прямо, неподвижно. Узнал. Она видела момент, когда это случилось — как что-то изменилось в его лице, как маска перестала помогать, потому что лицо под ней стало другим.

— Дарвен, — сказала она тихо.

— Да? — Он стоял рядом, смотрел куда-то в сторону с великолепно скучающим видом.

— Сейчас будет неловко.

— Как интересно, — сказал Дарвен.

Кейран шёл через зал.

Не торопливо — он никогда не торопился, это было в нём, это умение двигаться с той скоростью, которая говорит: я иду туда, куда иду, и это решено. Люди расступались — не потому что он просил, просто расступались сами.

Она держала бокал спокойно.

Он подошёл. Остановился в шаге — смотрел на неё. Маску снял — или не снимал, она не следила. Лицо было серьёзным, с тем выражением, которое она знала как его настоящее, не парадное.

— Элара, — сказал он.

— Граф Астерн, — сказала она.

Пауза.

— Нам нужно поговорить.

— Мы уже говорили.

— Нам нужно поговорить ещё, — сказал он. — Здесь или в другом месте — ты выбираешь.

— Я выбираю здесь, — сказала она. — Это значит — никакого разговора, потому что здесь не место.

Он смотрел на неё.

— Тогда пойдём, — сказал он и взял её за локоть — осторожно, не сильно, но взял.

Дарвен немедленно материализовался между ними с тем выражением человека, у которого был очень скучный вечер и который не против его разнообразить.

— Прошу прощения, — сказал он Кейрану с безупречной вежливостью. — Мы с госпожой Эларой ещё не закончили разговор.

Кейран посмотрел на него.

— Дарвен, — сказал он.

— Граф, — ответил Дарвен. — Давно не виделись. Вы хорошо выглядите. Льняная рубашка вам идёт.

— Отойдите, — сказал Кейран.

— С удовольствием, — сказал Дарвен. — Как только госпожа скажет, что хочет уйти с вами.

Оба смотрели на неё.

Элара поставила бокал на поднос проходящего слуги. Посмотрела на Кейрана — на его лицо, серьёзное, закрытое, с тем выражением под поверхностью, которое она умела читать: он хотел говорить. По-настоящему хотел, это не было давлением власти — это было что-то другое.

Она отвела взгляд.

— Спасибо, Дарвен, — сказала она. — Я сама.

Повернулась и пошла к выходу.

Не бегом — просто шла, ровно, через зал, мимо танцующих и разговаривающих, мимо стола с едой, мимо музыкантов, которые начали что-то новое, медленное. Она слышала за собой его шаги — он шёл следом. Не отставал.

У гардероба она взяла плащ быстро — накинула, вышла на улицу.

Холодный воздух ударил сразу после тепла зала.

Карета Дарвена стояла у ворот — кучер дремал на козлах. Она подошла.

— На Травяную улицу, — сказала она. — Пожалуйста, быстро.

Кучер проснулся, кивнул. Она поставила ногу на подножку.

— Элара.

Кейран стоял за спиной — у ворот дворца, в свете магических фонарей. Без плаща — вышел за ней прямо так, в льняной рубашке на морозе.

Она обернулась.

Смотрела на него.

Он смотрел на неё — с тем лицом, которое Дарвен назвал хуже злости. Мрачный, тёмный, с чем-то в глазах, что она не хотела называть, потому что если назвать — станет труднее уехать.

— Мы поговорим, — сказал он.