Сильный рыжий конь Тоше летел по лесной тропе так, будто земля под копытами была ему личным оскорблением — только касался и отталкивался, касался и отталкивался, — а Элара сидела в седле и думала о том, что в прошлой жизни она боялась даже смотреть на лошадей. Большие, говорила она себе тогда. Непредсказуемые. Пахнут.

Тоше пах. Ещё как пах — конским потом, кожей, нагретой на солнце сбруей и чем-то тёплым и живым, от чего у неё до сих пор щемило в груди, когда она утыкалась носом в его рыжую шею. Большой — да, это правда. Непредсказуемый — это они с Тоше ещё поспорили бы, потому что она его понимала лучше, чем большинство людей вокруг, а он понимал её, кажется, вообще без слов.

Лес расступился. Впереди блеснула вода.

Элара натянула поводья, и Тоше перешёл на шаг — послушно, без обид, только фыркнул для порядка, давая понять, что мог бы ещё. Она потрепала его по шее, он мотнул головой. Разговор был окончен, оба остались довольны.

Озеро открывалось перед ней медленно, как открывается что-то, к чему не хочется торопиться, — сначала полоса воды между стволами, потом камыши у берега, потом всё зеркало сразу, широкое и тихое, с тем особым утренним светом, который бывает только здесь и только в это время, когда солнце уже поднялось, но ещё не решило, всерьёз ли оно сегодня или так, погреть немного и уйти за облака.

Был конец лета. Последние недели, когда вода ещё тёплая, а воздух уже нет, и это сочетание — единственное в своём роде, за которое Элара готова была многое простить этому миру. Многое — не всё, но многое.

Она спешилась, привязала Тоше к знакомой берёзе — он немедленно потянулся к траве и сделал вид, что никакого озера не существует, — и начала расстёгивать пуговицы на рубашке. Крестьянская рубашка, льняная, выношенная до мягкости, была её любимой вещью в гардеробе, который мать каждый раз пыталась привести в соответствие с положением семьи. Положение семьи подразумевало шёлк, кружева и корсеты со шнуровкой сзади, которую невозможно затянуть самой, что делало Элару зависимой от горничной и портило ей всё утро.

Рубашку она стянула сама. Юбку — тоже. Башмаки полетели в траву.

Озеро приняло её без предисловий — холодноватое у поверхности, чуть теплее на глубине, — и Элара поплыла, не думая ни о чём, просто чувствуя, как вода обтекает плечи, как уходит куда-то в глубину усталость, которую она не замечала, пока неслась.

Посередине озера она перевернулась на спину.

Небо было высокое, с редкими облаками, которые никуда не торопились. Где-то в камышах кричала какая-то птица — Элара за два года выучила большинство здешних птиц, эту не знала до сих пор, и это было одновременно досадно и приятно: значит, есть ещё что узнавать. Пахло водой и чуть-чуть тиной, и ещё — лесом, нагретой хвоей, которую ветер приносил с дальнего берега.

Она закрыла глаза.

Два года. Два года назад она открыла глаза в постели в этом (теперь уже) родительском доме, в комнате с голубыми занавесками и запахом лаванды от подушек, — и первое, что подумала, было: это не моя комната. Второе: это не моё тело. Третье, которое пришло примерно через полчаса отчаяния, пока она сидела перед зеркалом и смотрела на рыжеволосую девушку, которая смотрела на неё в ответ: ладно. Разберёмся.

Она всегда так думала, когда не знала, что делать. Ладно. Разберёмся. Это работало в офисе, когда падала система и терялись данные. Это работало, когда она застревала в лифте. Это сработало и здесь, хотя здесь масштаб был несколько иной.

Девушку, в чьё тело она попала, звали Элара Вессен, ей было семнадцать лет, и она вела дневник — подробный, старательный, с завитушками на полях, — который Элара прочитала в первую же ночь, лёжа с колотящимся сердцем под лавандовыми подушками. Из дневника выяснилось: семья богатая, отец занимается торговлей и землями, мать следит за домом и репутацией, есть младшая сестра Лита, которая считает, что жизнь — это декорация для правильно подобранного наряда. Из дневника также выяснилось, что настоящая Элара Вессен переживала о платьях, о том, нравится ли ей сын соседского управляющего, и о том, почему кожа на носу краснеет, когда она плачет.

Про магию в дневнике не было ни слова.

Про магию она узнала случайно — через месяц, когда задремала над книгой в библиотеке и проснулась от того, что по столу вокруг её руки ползли тонкие зелёные ростки прямо из давно уже сухого дерева, из которого сделана мебель. Она уставилась на них, они уставились на неё. Потом она осторожно убрала руку, ростки свернулись и исчезли, как будто их не было, а она пошла на кухню, попросила кусок пирога и долго сидела, глядя в окно.

Магия была. Значит, с магией надо было что-то делать. Но ответов на робкие вопросы никто не давал.

Она занималась этим сама — книги в библиотеке нашлись, нужно было только искать, а искать она умела. Магия воды далась легко, почти сразу, как будто ждала. Магия растений — сложнее, тоньше, требовала терпения, которого у неё в прошлой жизни не было, а здесь откуда-то взялось. Сейчас она могла чувствовать воду под землёй примерно на три метра в глубину, могла попросить растение расти быстрее или медленнее, могла дышать под водой — последнее было совершенно практически бесполезно и доставляло ей непропорционально большое удовольствие.

Как сейчас, например.

Она нырнула, ушла в глубину, открыла глаза — зелёный полумрак, солнечные столбы, уходящие вверх сквозь воду, мелкая рыба, которая немедленно решила, что Элара — это интересно, и подплыла ближе. Элара зависла на месте, не двигаясь, и рыба потыкала её в плечо носом — осторожно, с научным интересом. Элара в ответ осторожно пошевелила пальцами. Рыба сочла эксперимент завершённым и уплыла.

Она вынырнула, отфыркалась, перевернулась снова на спину.

Птица в камышах кричала всё то же самое.

Элара думала — не о чём-то конкретном, а так, как думается на воде, когда не надо никуда спешить и никому ничего объяснять. Думала о том, что в прошлой жизни она хотела другого: не то чтобы знала точно чего, но точно не того, что было. Маленькая квартира, офис с одинаковыми столами, вечера с книгами — хорошие книги, она не жаловалась на вечера, — но ощущение, что жизнь идёт где-то рядом, параллельно, и она смотрит на неё через стекло.

Здесь стекла не было.

Здесь было озеро, и лес, и Тоше, который сейчас жевал траву в полном удовольствии от жизни. Здесь были крестьяне, которые раскланивались с ней у ворот поместья и поначалу не знали, как реагировать на то, что барская дочка останавливается поговорить, — а потом привыкли и теперь останавливались сами. Здесь была магия, которую она чувствовала как часть себя, как ещё одно чувство, которого раньше не хватало. Здесь была Лита с её лентами и искренностью, от которой иногда хотелось плакать. Здесь был отец, который смотрел на Элару с тёплым недоумением человека, который любит дочь и при этом совершенно её не понимает, и это тоже было хорошо — потому что честно.

Здесь была жизнь. Живая, пахнущая, настоящая.

Элара не хотела домой.

Она думала об этом без вины — она пробовала чувствовать вину, в первые месяцы, пыталась горевать о прежнем мире, но прежний мир не давался для горя. Там не было никого, кто ждал бы её возвращения. Там не было озера. Там не было Тоше.

Она перевернулась и поплыла к берегу.

Выходила из воды медленно — дно здесь было песчаное, чистое, ноги не вязли. Вода стекала с волос на плечи, рубашка лежала на траве рядом с башмаками, солнце уже поднялось достаточно, чтобы греть по-настоящему. Элара тряхнула головой, отбрасывая мокрые медные пряди, и начала что-то напевать себе под нос — мелодию из прошлой жизни, из какого-то фильма, она уже не помнила из какого, только мелодию.

Тоше поднял голову и посмотрел на неё с выражением, которое она научилась читать как «ты опять».