— Сюда.

— Да. Я не успел тебя предупредить. — Он смотрел на неё прямо. — Это моя вина. Полностью.

Элара молчала.

Думала: он говорит правду. Она слышала это — та часть её, которая умела различать. Говорит правду и не пытается сделать её красивее, чем она есть.

Думала: но правда уродлива.

— Кейран, — сказала она. — Когда… когда ты принимал решение жениться, главной причиной выбрать меня была месть. За то, что тебе впервые отказали, за пощёчину.

— Да.

— А Камилла ждала тебя в столице и ты писал ей письма. Обо мне, о своем выборе и причинах.

— Да.

— И ты думал, что одно другому не мешает.

— Да.

— Потому что я была — задача, — сказала она. — А она была — жизнь. То, что ты выбрал. То, что тебе нравится.

Он молчал.

— Я права? — спросила она.

— Тогда — да, — сказал он. — Тогда я думал именно так.

— А сейчас?

Долгое молчание.

— Сейчас — нет, — сказал он. — Сейчас я не знаю, как объяснить то, что изменилось. Я не умею говорить про такие вещи — ты это знаешь. — Пауза. — Но то, что было здесь. Между нами. Это не было игрой, это было настоящим. По крайней мере — с моей стороны.

— И ты хочешь, чтобы я тебе верила.

— Да.

— После писем.

— Да.

— После Камиллы.

— Да.

Элара смотрела на него долго — на его лицо, серьёзное, открытое, без маски. Думала: я умею читать людей. Вот он. Читай.

Она читала. И видела — он говорил правду. Что изменилось — правда. Что не знает, как объяснить — правда. Что стыдится писем — правда.

И при этом — письма были. И скоро увидимся— было. И Камилла знала этот дом, это кресло у камина. И Камилла приезжала, когда Элара уже жила здесь, а он не сказал обо всём даже тогда.

— Я не знаю, — сказала Элара наконец.

— Чего не знаешь?

— Как верить тебе, — сказала она просто. — Я слышу тебя и хочу верить. — Она посмотрела на свои руки. — Но я уже один раз хотела и поверила. В карете, потом у яблони в саду отца, потом после грозы. И ты был настоящим — и при этом писал ей письма и тоже был настоящим. — Она подняла взгляд. — Как мне верить?

Он молчал.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я не могу тебе доказать. Могу только — быть здесь. И не делать того, что делал.

— Ты уже не пишешь ей?

— Нет.

— С тех пор, как?

— После грозы, после нашей первой ночи, — сказал он. — В ту ночь — я понял, что всё стало другим. Но я не сказал ей сразу. Это была трусость. Я откладывал. — Пауза. — В столице я сказал.

— Она приняла?

— Нет, — сказал он. — Поэтому и приехала сюда.

Элара смотрела на огонь в камине.

Думала: он сказал ей. После грозы — решил, а сказать пришёл только в столице. Долго откладывал. Трусость, как он сам назвал. Или нерешительность. Или что-то ещё.

Думала: я хочу ему верить.

Думала: это само по себе — опасность. Потому что хотеть верить — значит уже склоняться. А когда склоняешься — труднее видеть прямо.

— Мне нужно время, — сказала она.

— Сколько?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— Кейран, — сказала она.

— Да?

— Ты останешься здесь? В усадьбе?

— Да, — сказал он. — Если ты не против.

Она думала секунду.

— Я не против, — сказала она.

Встала. Пошла к двери.

У порога остановилась.

— Письма ты написал, — сказала она, не оборачиваясь. — Это было. Я не забуду. Но ты сказал мне правду сейчас — всю, не выбирая удобные куски. — Пауза. — Я это тоже слышу.

Она вышла.

Следующие дни были странными.

Они жили рядом — в одном доме, ели за одним столом, иногда гуляли в одном саду или на одной тропинке в лесу. Он не давил, не торопил — был рядом так, как бывает человек, который ждёт и знает, что торопить нельзя. Она принимала это — как принимают что-то, с чем не знаешь что делать, и поэтому просто несёшь.

Иногда он касался её — случайно, мимолётно. Рука к руке, когда передавал что-то за столом. Плечо к плечу в дверях, когда они оба не рассчитали. Один раз — убрал прядь с её лица, как делал всегда, машинально.

Она не уворачивалась больше.

Не тянулась — но и не уворачивалась. Просто была. Чувствовала его тепло и думала: вот оно. Вот то, что мне нравится. Вот то, без чего мне по утрам неправильная тишина.

И думала следом: а письма были. Обуздать её будет интересно. Его почерк.

Эти две мысли жили в ней одновременно и не уходили ни одна.

Однажды он пришёл в оранжерею.

Она пересаживала мелиссу — терпеливая работа, корни у мелиссы нежные, не любят резких движений. Он встал рядом, смотрел.

— Можно помочь?

— Нет, — сказала она. — Руки у тебя горячие, она не любит.

— Магия мешает?

— Огонь и нежные корни — не лучшее сочетание.

Он сел на низкий стул у стены — просто сел, не ушёл. Смотрел, как она работает. Молчал.

Это было труднее всего — его молчание рядом. Оно было живым, его молчание. Она чувствовала его так же, как чувствует магия воды — присутствие, тепло, движение.

— Расскажи мне про мелиссу, — сказал он.

— Зачем?

— Хочу знать.

Она пересадила один росток. Взяла следующий.

— Мелисса успокаивает, — сказала она. — Снижает тревогу. Хорошо для сна. В большом количестве — снижает давление, что полезно пожилым. В маленьком — просто хороший чай.

— Ты изучила всё это сама?

— В библиотеке отца были книги по травам. Потом — практика.

— Ты любишь учиться, — сказал он.

— Люблю знать, — поправила она. — Это немного другое.

Пауза.

— Да, — сказал он. — Другое.

Она пересаживала ростки, он сидел рядом и молчал, и это было — хорошо. Почти как раньше. Именно это было опасно.

Она чувствовала, как что-то в ней размягчается — медленно, помимо воли, как размягчается земля под весенним солнцем. Она не хотела этого. Не сейчас — не пока не знала наверняка.

Но тело не спрашивало.

Тело помнило его тепло. Тело хотело к нему — просто, без сложностей, без писем и Камилл и без вот этогообуздать её будет интересно. Просто — его руки и его голос и его магию, которая грела как солнце изнутри.

Она пересадила последний росток.

— Всё, — сказала она. — На сегодня.

Встала. Он встал тоже.

И они стояли рядом в оранжерее, между горшками с мелиссой и мятой, в тёплом стеклянном пространстве, где пахло землёй и травами, — и он смотрел на неё, и она смотрела на него.

Он не двинулся. Ждал.

Она сделала шаг — и сразу же остановила себя.

— Мне нужно идти, — сказала она.

Вышла. Он не остановил.

Ночью она не спала.

Лежала и думала — и это было уже знакомо, эта ночная работа мыслей, которая не отпускала. Только сейчас мысли шли иначе, чем раньше.

Она думала: я не могу ему верить. Это честно — я не могу. Письма написаны. Камилла была здесь — в этом доме, в этом кресле. Она знала его так, как знают человека, который выбрал тебя.

Думала: и при этом я хочу к нему. Это тоже честно. Я иду в оранжерею и делаю шаг и останавливаю себя — и это стоит мне усилий. Тело помнит. Тело не прощает умом.

Думала: что это значит?

Это значит, что она в ловушке другого рода. Не той, в которой думала, что была, — не чужой, не его. Своей собственной. Она хочет его и не доверяет ему, и не может выбрать что-то одно. Она встала и пошла к окну.

Снег лежал на саду — ровный, белый, тихий. Яблони стояли голые, тёмные. Она смотрела на них — на те, которые лечила своими руками осенью, которые знала теперь каждую. Её яблони.

Она думала: если я останусь — я буду жить вот так. С этим вопросом, который не закрывается. С его теплом рядом и этими письмами в памяти. С желанием, которое есть, и недоверием, которое тоже есть. Это — жизнь, которую я выберу?

Думала: если уйду — я уйду от своего. От мельницы, от фермы, от этих яблонь. От Кораса с его бровью и Саты с её аккуратными руками и Рема в Малых Яснях. От оранжереи, которую я восстановила. От этой реки, которая не замерзает зимой.