Она подождала. Зачем ждала — не спрашивала себя. Просто ждала, слушала темноту.

Тихо. Она повернулась на бок и закрыла глаза.

Подумала: хорошо. Он сказал — подожду. Значит, ждёт.

Подумала: или это тоже расчёт. Прийти один раз, не прийти второй — и пусть она сама думает почему.

Подумала, уже засыпая: или он просто ждёт. Как сказал.

Не знаю, — сказала она себе. — Не знаю ещё.

Несколько дней шли так.

Завтраки вместе — сначала в молчании, потом с разговором, сначала короткими, потом длиннее. Сад по утрам — он приходил, работал рядом, не мешал. Деревни — однажды поехал снова, на этот раз разговаривал с Ремом сам, про что-то хозяйственное, она слышала и замечала, что говорит иначе, чем раньше — спрашивает и внимательно слушает.

Вечерами — порознь. Он работал с господином Астом над документами, она сидела у окна или читала.

Он не входил к ней ночью. Она не думала об этом. Почти.

На четвёртый день он пришёл в библиотеку — она читала, он сел в кресло напротив. Молча. Она покосилась.

— Что-то нужно? — спросила она.

— Нет, — сказал он. — Просто здесь теплее.

Она посмотрела на него внимательно.

— В вашем кабинете камин больше.

— Там скучнее, — сказал он.

Она вернулась к книге.

Он сидел. Взял какую-то книгу с полки, открыл. Они сидели в библиотеке в тишине — с двух сторон от магической лампы с зеленым абажуром, каждый со своим, и это было похоже на что-то очень обыкновенное. Настолько обыкновенное, что она отметила это с осторожностью.

Через час она закрыла книгу.

— Кейран.

— Да?

— Почему вы здесь?

Он поднял взгляд.

— Я же сказал — теплее.

— Нет, — сказала она. — Не здесь в библиотеке. Здесь — в усадьбе. Вы говорили, что дела в столице. Дела закончились так быстро?

Пауза.

— Я часть ускорил, часть взял с собой. И привез господина Аста. — сказал он.

— Почему?

Он смотрел на неё.

— Потому что хотел вернуться. К вам. Тут интереснее.

Прямо. Без украшений. Она смотрела на него и чувствовала то самое сложное — злость, которая была и стала меньше, желание, которое никуда не девалось, осторожность, которую она держала как щит.

— Вы хотели вернуться, — повторила она медленно. — После того, как уехали через день.

— Да.

— Это противоречие.

— Я знаю, — сказал он. — Я был неправ, что уехал так. — Пауза, трудная. Потом слегка охрипшим голосом — Я тогда испугался.

Она не ожидала этого слова от него.

— Вы? — сказала она.

— Я, — подтвердил он. — Удивительно, правда? — Без иронии — просто констатация. — Вы сказалиещё нет— и это напугало меня больше, чемнет. Потому чтонет— это конец. Аещё нет— это что-то, с чем надо жить и не торопить.

— Вы не умеете не торопить, — сказала она.

— Нет, — согласился он. — Не умею. Я привык брать то, что хочу. — Пауза. — С вами это не работает. Хотя…

— С людьми это вообще не должно работать, — торопливо перебила она.

— Я знаю, — сказал он. — Теперь — знаю лучше. И жду. Вы видите, что я жду. Прямо и откровенно. И вы знаете, что это обязательно будет. Неумолимо. Но я дам вам еще немного времени.

Она смотрела на него. На его лицо в свете свечи — серьёзное, без маски, без холодной довольности из кареты. Что-то открытое — неловко открытое, как бывает, когда человек не привык к открытости и делает её через усилие.

— Кейран, — сказала она, — я не знаю, что с этим делать.

— Со мной?

— С этим, — повторила она. — С тем, что вы говорите одно, делаете другое, говорите что-то ещё. Я не умею в таком хаосе выстраивать что-то надёжное.

Он молчал. Долго — по-настоящему.

— Я тоже не умею, — сказал он наконец. — Но я здесь. Это единственное, что я могу сказать с уверенностью.

— Этого мало.

— Знаю, — сказал он. — Но это правда.

Она смотрела на огонь в камине.

Думала: он здесь. Работает в саду. Едет в деревню. Сидит в библиотеке, потому что теплее. Говорит, что испугался. Говорит, что не умеет.

Думала: и что мне с этим делать? Может быть — просто посмотреть. Не решать. Просто смотреть, что будет.

Она встала.

— Спокойной ночи, Кейран.

— Спокойной ночи.

Она дошла до двери. Остановилась, но не обернулась.

— Завтра яблони, — сказала она, не оборачиваясь. — Если хотите — приходите после завтрака.

Молчание — секунда, не больше.

— Приду, — сказал он.

Она вышла.

В коридоре постояла. Прижала ладонь к холодной стене — старый камень, двести лет, видел много людей с их эмоциями и решениями. Почувствовала под рукой что-то устойчивое.

Стены здесь хорошие, — подумала она. — Держат.

И пошла к себе. Ночью снова было тихо. Его шагов не было. Она уснула быстрее, чем обычно, и снилась ей яблоня с почкой на ветке, маленькой и плотной, живой — той, которую она вырастила когда-то в саду отца, пока он смотрел и говорил:красивее, чем огонь.

Она проснулась утром и несколько секунд лежала, помня сон.

Потом встала. Тоше ждал в конюшне. Лес ждал за воротами. Яблони ждали в саду. Её ждал целый день. Новый день жизни. Она оделась в свое прнивычное рабочее платье и пошла вниз.

За завтраком он уже сидел. Посмотрел, когда она вошла, молча проводил взглядом. Она посмотрела в ответ.

— Доброе утро, — сказал он после паузы.

— Доброе, — сказала она. Села. Налила чай. Открыла блокнот.

Тишина была прежней — той, в которой два человека существуют рядом и оба знают, что другой существует. Но сегодня она была немного другой.

Теплее, может быть. Самую малость.

Ноябрь пришёл без предупреждения.

Утром ещё было почти тепло — последнее, обманное тепло поздней осени, которое даётся как прощальный подарок и потому особенно дорого. Элара по привычке выехала верхом в рассвет, в лес, в золото и медь последних листьев, и думала, что успеет до деревни и обратно раньше полудня.

Не успела.

Гроза пришла с севера — быстро, как это бывает только в ноябре, когда небо меняется за четверть часа. Она увидела тучи ещё у деревни Малые Ясени, поговорила с Ремом про ту самую маслобойку — открыли на прошлой неделе, уже работает, он говорил об этом с удовольствием собственника, что было приятно, — и тронулась обратно, когда первые капли тяжело ударили по земле.

Тоше не любил грозу. Он терпел её — он был умным конём, не пугался и не нёс, — но она чувствовала под собой его напряжение, то, как он держит спину чуть иначе, чем обычно. Она гладила его по шее, говорила что-то негромко — он слушал.

Гроза догнала их в лесу.

Не дождь — ливень, настоящий, тот, который бьёт по листьям как в барабан и за несколько секунд превращает тропинку в ручей. Элара пригнулась к шее Тоше, накинула капюшон — бесполезно, капюшон промок немедленно — и стала думать, что делать.

До усадьбы ехать не менее полчаса. В такой дождь ещё больше. В лесу она помнила один охотничий дом — небольшой, старый, но с крышей. Там была небольшая конюшня, можно оставить Тоше. Она нашла его ещё в первые недели, объезжая владения. Он был ближе. И это был шанс переждать грозу, просохнуть.

Она свернула с тропы.

Охотничий дом стоял на небольшом холме, за старыми соснами — тёмный, низкий, с крыльцом, на которое наросло что-то мшистое. Но крыша держалась. Дверь открылась с усилием, со скрипом, который, казалось, был слышен через весь лес.

Элара завела Тоше в конюшню, а скорее навес — маленький, но достаточный, чтобы конь не мок. Расседлала, накрыла попоной, которую всегда возила в сумке — старая привычка из поместья отца. Тоше ткнулся в её плечо.

— Знаю, — сказала она. — Я тоже промокла.

Она вошла внутрь.

Одна комната — стол, две лавки, камин с дровами у стены. Кто-то заботился об этом доме — дрова были сухие, свежие. Она опустилась на колени перед камином, стала складывать растопку. Руки немного дрожали — это был холод, а не страх. Очень хотелось согреться.