— Опять, — согласилась она и потянулась за рубашкой.

По дороге у озера — той, что шла через лес и выходила к дальним воротам поместья — послышался звук копыт.

Элара не обернулась сразу. Дорога была торговая, по ней иногда ездили, но всегда мимо. Её саму с дороги не видно, тут густые кусты. Она натянула рубашку, потянулась за юбкой.

— Доброе утро.

Голос был незнакомый. Низкий, спокойный — голос человека, который привык, что его слушают. Элара обернулась.

У края дороги стоял всадник — тёмный конь, дорогая сбруя, сам мужчина в дорожном плаще без гербов, но с той осанкой, которую не купишь вместе с плащом. Молодой. Тёмные волосы, тёмные глаза, в которых прямо сейчас было именно то выражение, которое Элара опознала мгновенно и без труда.

Так смотрят на неожиданную удачу.

— Доброе, — сказала она ровно и вернулась к юбке.

Это была ошибка — не юбка, а равнодушие. Равнодушие таких людей раззадоривает.

— Вы здесь купаетесь одна? — спросил он, и в голосе была улыбка, которую она не видела, но слышала отчётливо.

— Как видите.

— Не боитесь?

Она застегнула юбку, поправила рубашку и только после этого повернулась к нему полностью. Он смотрел на неё с высоты седла — без наглости, это было бы проще, — с тем особым видом человека, который абсолютно уверен, что происходящее развивается в нужную ему сторону.

— Чего мне бояться? — спросила она.

— Всякого, — сказал он. — Незнакомые люди, глухое место.

— Их незнакомыех людей тут пока только вы, — сказала Элара. — И место не глухое. Это часть поместья. Недалеко идет дорога, как вы знаете. Здесь проезжают.

Она кивнула на дорогу. Он улыбнулся — красивая улыбка, это было бы несправедливо отрицать, — и спешился. Это было уже слишком.

— Не нужно, — сказала она.

— Что?

— Слезать с коня. Вы же куда-то ехали.

Он остановился с поводьями в руке и посмотрел на неё с новым интересом — таким, который ей нравился ещё меньше первого.

— Ехал, — согласился он. — Но торопиться некуда. — Он шагнул к берегу. — Меня зовут…

— Меня не интересует, — прервала Элара, отходя на шаг назад.

Пауза.

— Что, простите?

— Как вас зовут, — сказала она терпеливо. — Меня не интересует. Вы едете мимо. Я купаюсь и теперь тоже уезжаю. Это разные занятия и они не требуют знакомства.

Он смотрел на неё несколько секунд. Потом снова улыбнулся — иначе, чем в первый раз.

— Вы очень… прямолинейны.

— Угу.

— Для крестьянки.

— Для кого угодно, — сказала Элара, — это просто называется — вежливо попросить уехать.

— Вежливо — это другое слово.

— Тогда невежливо попросить уехать, — фыркнула она. — Формулировка ваша, суть та же.

Он засмеялся. И вот это было неожиданно — не снисходительное, не злое, настоящее. Она посмотрела на него чуть дольше, чем собиралась.

— Вы живёте здесь? — спросил он.

— Вы не уезжаете.

— Нет.

— Тогда нет, — сказала Элара. — Не живу. Прилетаю по утрам с юга, купаюсь в озере, улетаю обратно.

— Очень интересно, — сказал он серьёзно. — А конь?

Тоше, который до этого момента демонстративно игнорировал происходящее, поднял голову и посмотрел на незнакомца с тем выражением, которое у людей называется «а вот это хороший вопрос».

— Конь прилетает сам по себе, — сказала Элара. — Он независимый.

Незнакомец шагнул ближе. Ещё на полшага. Это был уже другой разговор — не светский, не игривый, а тот, где интонация меняется и начинается что-то, чего она не звала и не хотела.

— Послушайте, — сказал он, и голос стал мягче, что было в данном случае хуже, чем если бы он стал жёстче, — я не хочу вас пугать. Просто…

— Тогда уедьте, — снова прервала Элара, — и напугать не получится.

— Я просто хотел познакомиться, — сказал он, проходя взглядом с ее глаз по телу во влажной одежде до босых пальцев и обратно.

— Я слышала.

— Вы красивая женщина, — сказал он, как будто это объясняло что-то важное, — одна, в такое время. В мокрой одежде. И мне кажется, что это прямое предложение к прекрасному продолжению. Вы не стесняетесь и не торопитесь уйти. Я согласен и готов. Давайте сделаем друг другу приятное, ваше тело тоже ждет этого, очевидно же — он кивнул взгядом на ее грудь, которая от ветерка предательски выделялась под тонкой влажной рубашкой, сделал шаг и начал протягивать руку к ней, -…

Она не дослушала.

Пощёчина получилась хорошая — она не планировала заранее, но рука помнила что-то своё, и вышло резко, коротко, с оттяжкой, так что незнакомец не успел среагировать просто потому, что не верил, что это произойдёт. Он отшатнулся на полшага. Посмотрел на неё.

Она посмотрела на него.

— Красивая женщина, — сказала Элара ровно, — одна, в такое время — это не объяснение и не приглашение. Это просто — женщина. Да, утром. Да, у озера. Вам это сложно понять, но вы постарайтесь.

Он молчал. На щеке у него наливалось красным.

— Вы, — добавила она, потому что обидно было останавливаться на полуслове, — производите именно то впечатление, которое, полагаю, сами о себе имеете. И это не комплимент.

Она сняла Тоше с привязи. Конь смотрел на незнакомца с хладнокровием существа, которое видело всякое. Элара взялась за луку седла, вскочила — в этом она за два года стала совершенно бесстыдно хороша — и тронула Тоше пятками.

Конь пошёл в лес.

Она не оглянулась. Но слышала — тишину за спиной, в которой стоял человек с горящей щекой и, по всей видимости, с выражением лица, которое она никак не могла видеть и которое, вероятно, не забыла бы.

Лес принял её обратно — тёмный, прохладный, пахнущий хвоей и прошлогодней листвой.

Тоше шёл ровно. Элара выпрямила спину, убрала со лба прядь и подумала, что надо было уйти раньше. Надо было уйти, как только он спешился. Надо было вообще не разговаривать — она знала это правило и нарушила его, потому что он был неожиданно хорош в разговоре и потому что пощёчина в итоге получилась отличная, и она позволила себе этим фактом немного утешиться.

Подумала ещё: кто это был. Только сейчас подумала.

Дорогой конь. Дорогая сбруя. Осанка. Голос. Свернул с дороги и, судя по всему, едет к дальним воротам поместья, а с большой вероятностью значит — к отцу, гость или торговый партнёр.

Она пожала плечами и пустила Тоше рысью.

Торговых партнёров у отца было много. Этот был просто один из них, и у него теперь будет красная щека, и это, в общем-то, справедливо.

Где-то позади, на лесной дороге у озера, незнакомец, о котором она уже почти не думала, смотрел ей вслед. Долго. С выражением, которое сам он, наверное, тоже не взялся бы объяснить.

Потом он вернулся к коню.

Сел в седло.

И поехал к поместью.

Ужин в доме Вессенов был ритуалом со своими правилами, нарушать которые не рекомендовалось — не потому что кто-то наказывал за нарушения, а потому что мать умела смотреть так, что нарушитель сам себя наказывал ещё до конца супа.

Правила были простые: все садятся вовремя, все одеты прилично, говорят по очереди, не перебивают отца, когда он думает вслух, и не говорят за столом про конюшню. Последнее правило было введено специально для Элары два года назад и с тех пор регулярно испытывалось на прочность.

Сегодня Элара пришла вовремя. Оделась — мать лично проверила и нашла приемлемым. Суп ела молча, потому что думать было не о чём, а говорить не хотелось, что в сочетании давало тихий и мирный ужин, какие случались нечасто.

Лита сидела напротив и была подозрительно оживлённой.

Лита вообще не умела скрывать настроение — оно у неё всегда было написано на лице крупными буквами, как объявление на воротах рынка. Сейчас объявление гласило: я знаю что-то очень важное и хочу чтобы спросили. Элара не спрашивала из принципа. Лита ёрзала. Элара ела суп.