— Со мной всё будет хорошо, папа.

— Ты так говоришь. — Он посмотрел на неё. — Но ты не молодеешь, а у меня нет уверенности, что ты найдёшь мужа сама. Ты… — Он остановился, подбирая слово.

— Странная? — предложила Элара.

— Особенная, — поправил он. — Не каждый это оценит. А граф видел тебя в саду, знает о твоих увлечениях. И он из хорошей семьи.

Она смотрела на отца. Любила его — это была простая, ясная любовь, без сложности, которая бывает, когда люди слишком похожи. Они были непохожи совершенно, и это делало любовь лёгкой.

— Папа, — сказала она, — я прошу тебя подумать.

— Я думал, — сказал он. — Долго.

Пауза.

— Граф выбрал тебя, — сказал отец. — Это уважение к нашей семье. Это серьёзно.

— Я знаю.

— Поэтому я хочу, чтобы ты тоже подумала. Серьёзно. — Он встал, подошёл к ней, взял за руку — как делал всегда, когда хотел, чтобы она услышала именно это, а не слова вокруг. — Я не продам тебя за выгоду. Но я не могу и запретить ему говорить с нами. И если договорённость будет достигнута… Элара. Я верю, что ты справишься. Ты справляешься со всем, за что берёшься.

Она не ответила.

Он отпустил руку.

— Подумай, — повторил он.

Она подумала.

Всю ночь.

Утром она встала до рассвета и поехала к озеру.

Осень в воздухе стала ещё отчётливее. Туман над камышами был гуще, вода темнее, берёзы у берега начинали желтеть по краям листьев — совсем немного, первые мазки, но она видела.

Она разделась и вошла в воду медленно, без обычного ныряния.

Шла до пояса, до груди, пока вода не сомкнулась над плечами. Поплыла — медленно, без цели, по кругу. Озеро держало её, как всегда держало, — надёжно и без условий.

Она думала: это её место. Эта вода, этот берег, этот лес, этот туман. Она привыкла к этому настолько, что уже не представляла утра без него.

Она думала: если это кончится, будет другое место. Она найдёт.

Она думала: но это место — первое, которое стало настоящим.

Перевернулась на спину. Закрыла глаза. Позволила воде держать.

Птица в камышах кричала то же самое, что вчера. Элара решила, что больше не будет пытаться её опознать. Пусть будет — неизвестная птица с неизвестным именем, которая кричит каждое утро именно это, и это правильно.

Через час она вышла на берег.

Оделась. Взяла Тоше за повод.

Посмотрела на озеро последний раз — не прощаясь, просто смотрела.

Потом поехала домой.

Там её ждал разговор, которому она ещё не дала разрешения состояться, но который, судя по всему, намеревался состояться без её разрешения.

Тоше фыркнул.

— Знаю, — сказала она. — Я тоже так думаю.

Библиотека в доме Вессенов была комнатой, которую Элара любила больше всех остальных — не считая озера, конюшни и кухни в те часы, когда там пекли хлеб. Здесь пахло старой бумагой и воском от свечей, здесь было три окна с тяжёлыми шторами, которые она всегда раздвигала до конца, и здесь стояли книги — не для украшения, как в некоторых домах, где корешки подбирают по цвету, а настоящие, читанные, с закладками и пятнами от чая на страницах.

Сюда она пришла после завтрака, потому что надо было подумать, а думалось ей всегда лучше среди книг.

Но думать не получалось.

Она сидела в кресле у окна, книга лежала на коленях закрытая, и она смотрела на сад, где Рет что-то делал с яблонями, и думала не о том, о чём собиралась. Думала о вчерашнем разговоре — о том, как он сказалнезаконченные дела меня раздражают, и о том молчании, которое было после её вопроса про месть. Молчание было красноречивее любого ответа — она умела читать молчание, это умение досталось ей ещё из прошлой жизни, где она научилась слышать то, что люди не говорят, потому что говорят они обычно не главное.

Дверь открылась.

Она не обернулась — по шагам уже узнала.

— Я занята и прошу не мешать, — сказала она.

— Книга закрыта, — сказал граф Кейран Астерн. — У «занята» обычно другое значение.

Она обернулась. Он стоял у двери с видом человека, который вошёл и намерен остаться — не самоуверенно, просто спокойно, как входят туда, куда пришли с намерением.

— Хорошо, проходите, садитесь, — сказала Элара, потому что ничего другого не оставалось, кроме холодной вежливости.

Он сел — не напротив, а рядом, во второе кресло у окна, и это было умно с его стороны, потому что напротив было бы похоже на допрос, а рядом было нейтрально. Она отметила это и добавила к тому, что уже знала про него: он умеет думать о том, как занять пространство.

За окном Рет снял шапку и почесал в затылке, глядя на яблоню, которая начала сбрасывать яблоки. Яблоня смотрела в ответ без раскаяния.

— Вы разговаривали с отцом, — сказал граф.

— Вы тоже, — сказала Элара.

— Да. — Он помолчал — не уклончиво, а как человек, который выбирает слова не потому что боится, а потому что привык говорить точно. — Ваш отец согласен с тем, что я предлагаю. При условии, что вы тоже согласны.

— Я не согласна, — сказала Элара. — Я говорила это вчера.

— Говорили. — Он смотрел в сад — туда же, куда смотрела она. — Но вы здесь. И я здесь. И мы разговариваем, хотя вы сказали, что заняты.

— Потому что выгнать гостя невежливо, — сказала Элара. — А я, вопреки вашему первому впечатлению, стараюсь быть вежливой там, где это уместно.

— Пощёчина — это тоже вежливость?

— Пощёчина — это крайняя мера, — сказала она. — К которой я прибегаю, когда менее радикальные методы не работают. Я несколько раз попросила вас уехать. Вы не уехали.

— Это правда, — согласился он.

Пауза. За окном Рет надел шапку обратно и начал что-то делать с нижними ветвями яблони — медленно, обстоятельно, с видом человека, который никуда не торопится и считает это правильным.

— Объясните мне, — взволнованно сказала Элара, — потому что я хочу понять, а не просто отказать. Почему я? Вы видели меня один раз, у озера, в обстоятельствах, которые вряд ли располагали к объективной оценке. Лита умнее, тоньше, лучше понимает, чего вы ждёте от жены графа. Она хочет этого — искренне, не из расчёта, а потому что именно такая жизнь ей подходит. Почему вы выбираете меня?