Он повернулся к ней. Смотрел несколько секунд.

— Потому что вы задаёте такие вопросы, — сказал он.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился он. — Но это часть ответа. — Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки — не закрываясь, скорее думая. — Ваша сестра красивая. Добрая. Умеет быть в обществе именно так, как нужно. Если бы мне нужна была жена для общества — она идеальный выбор. Но мне… — Он остановился.

— Что вам? — спросила Элара.

— Мне нужен человек, — сказал он медленно, как будто формулировал это для себя одновременно с ней, — с которым можно разговаривать. Не вежливо, не правильно. Просто — разговаривать. Я видел вас двадцать минут у озера и за эти двадцать минут вы сказали мне больше настоящего, чем большинство людей говорят за год знакомства.

— Я оскорбила вас, — сказала Элара.

— Это было настоящее, — сказал он. — Ударить человека — это очень настоящий поступок. Требует убеждённости.

Она смотрела на него.

— Вы странный, — сказала она. — Я ожидала обиды.

— Я был обижен, — сказал он просто. — Но потом подумал. И понял, что вы были правы.

Это она не ожидала. Она ожидала оправданий, или самоуверенности, или раздражения. Не этого.

— Тогда зачем жениться на мне из мести? — спросила она. — Если вы понимаете, что были неправы у озера.

— Я не сказал, что женюсь из мести.

— Вы сказали — незаконченные дела раздражают.

— Это правда, — сказал он. — Но незаконченное дело — не месть. Это вопрос, на который у меня нет ответа. Кто вы такая, Элара Вессен, что выходит из озера в мокрой рубашке и разговаривает с незнакомым человеком так, как будто не боится вообще ничего?

— Я боюсь, — сказала она. — Просто не того, чего обычно боятся.

— Чего же?

Пауза. Она смотрела на книгу у себя на коленях.

— Скуки, — сказала она наконец. — Жизни, которая идёт рядом, а не внутри. — Она подняла взгляд. — Но это не значит, что я готова выйти замуж за человека, который видел меня один раз и решил, что это достаточно.

— Два раза, — сказал он. — Вчера вечером тоже.

— Дважды, — поправилась она. — Это не лучше.

Он чуть улыбнулся — тем же краем рта, что вчера.

— Нет, — согласился он. — Не лучше. Но вы же понимаете, что в нашем мире браки заключаются с меньшим знакомством.

— Я понимаю, — сказала Элара. — И не принимаю.

— Какая разница?

— Огромная. — Она встала, потому что сидеть в кресле рядом с ним и разговаривать вот так, как будто это нормальный разговор двух нормальных людей, было неудобно именно потому, что это был нормальный разговор, а он не должен был им быть. — Послушайте. Я скажу вам честно, потому что иначе не умею. Вы мне не противны. Вы умеете разговаривать, что редкость. Вчера вечером вы меня даже рассмешили, что тоже редкость. Но этого недостаточно, чтобы я согласилась изменить свою жизнь по чужому решению. Тем более что за этим решением стоит что-то, что вы не хотите называть вслух, но что есть.

Она подошла к книжному шкафу, поставила книгу на место.

— Выберите Литу, — сказала она. — Серьёзно. Вы не пожалеете.

— Я уже выбрал, — сказал он. — И не отменяю своё решение.

Она обернулась.

— Да почему же?

Он помолчал. Долго — на этот раз иначе, чем вчера. Не уклончиво. Как будто искал слово, которое было бы достаточно точным.

— Потому что если я выберу вашу сестру, — сказал он наконец, — я буду думать об этом разговоре. — Пауза. — И о том, что было у озера.

Тишина.

За окном Рет наконец разобрался с яблоней и ушёл. Сад стоял пустой, светлый, с первой желтизной на листьях.

— Это нечестно, — сказала Элара.

— Нет, — согласился он. — Но это правда.

Она поговорила с ним ещё раз — вечером, перед ужином, в саду, куда вышла чтобы побыть одной, и где он оказался по той же или другой причине. Они встретились у яблони, которую сегодня приводил в порядок Рет, и остановились оба одновременно — как два человека, которые ходят по одному дому и постоянно сталкиваются в дверях.

— Вы меня преследуете, — сказала Элара.

— Я гуляю, — сказал он.

— В одном саду со мной.

— Сад один. — Он посмотрел на яблоню. — Ваш садовник хорошо работает.

— Рет. Он здесь тридцать лет.

— Видно.

Пауза. Она не уходила, потому что хотела сюда, и он не уходил, потому что тоже хотел сюда, и это создавало патовую ситуацию, из которой можно было выйти только если кто-то уступит. Никто не уступал.

— Вы думали о том, что я сказал? — спросил он.

— О незаконченных делах?

— О разговоре. О том, что вы мне сказали.

Она сорвала яблоко с нижней ветки — небольшое, ещё не совсем дозревшее, — повертела в руках.

— Думала, — сказала она. — И пришла к тому же выводу. Нет.

— Расскажите мне про мельницу, — сказал он.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Вчера вы сказали, что вам запрещено говорить про мельницу, — сказал он с совершенно серьёзным лицом. — Мне любопытно. Почему именно мельница? Что в ней такого?

— Это вы серьёзно?

— Я редко говорю несерьёзно, — сказал он. — Это занимает больше сил, чем кажется.

Она смотрела на него ещё секунду. Потом — против воли, против всякого здравого смысла — почувствовала, как что-то в ней двигается в сторону смеха, и удержала это усилием воли.

— Мельница, — сказала она ровно, — делает муку. В нашей деревне её нет. Крестьяне возят муку за пять вёрст, теряют время и часть продукта. Если поставить мельницу здесь, выход муки увеличится, транспортные расходы упадут, семьи получат больше дохода от продажи, что скажется на уровне жизни в деревне в целом. Это то, что я хотела объяснить сыну Ортенов, и он уехал, не дослушав.

Граф молчал.

— Его потеря, — сказал он.

— Именно, — согласилась Элара. — А ещё у нас нет нормальной маслобойки. К ней тоже далеко ехать.