— Ты знаешь, зачем, — сказала она.

Пауза.

— Догадываюсь, — сказал он.

— Расскажи мне.

— Это дела Тая, — сказал он. — Не мои. Я не должен, не имею права.

— Кейран, — сказала она.

Он смотрел на неё. На его лице было что-то — она поняла вдруг, что это. Вина. Лёгкая, почти незаметная, но она видела её, потому что научилась видеть его.

— Это что-то, — сказала она, — что касается не только императора.

Это был не вопрос. Он молчал слишком долго.

— Есть дела, которые я не закрыл до конца, — сказал он. — Перед отъездом сюда. Тай об этом знает. Он считает, что пора закрыть.

— Какие дела?

— Элара…

— Какие дела, Кейран.

Он смотрел на неё — долго, с тем выражением, которое она не могла до конца прочитать.

— Я объясню, когда вернусь. Обещаю.

— Когда вернёшься.

— Да.

Она смотрела на него. Думала: объясню когда вернусь— это не ответ. Думала: есть дела, которые не закрыл— это могло значить много чего. Думала: виноватость на его лице была настоящей, не притворной, а настоящая вина бывает перед тем, кому должен что-то сказать и не говоришь.

— Хорошо, — сказала она.

— Элара…

— Хорошо, — повторила она. Ровно. — Когда выезжаешь?

Он смотрел на неё — с чем-то, что она предпочла не называть.

— В воскресенье утром.

— Я скажу Корасу подготовить карету.

Она вышла из кабинета.

Собирался он быстро — она это знала, он всегда собирался быстро, это было в его природе. Решение принято — действие немедленно. Она помогала — не потому что должна была, потому что хотела. Молчала — и он молчал.

Суббота прошла странно.

Они были вместе, как обычно — завтрак, прогулка верхом, он пришёл посмотреть на ферму, она объясняла что-то мастеру. Но под всем этим обычным было что-то другое. Что-то, что она не называла и он не называл.

Вечером она читала в библиотеке.

Он пришёл. Сел рядом. Взял книгу.

Они сидели, как сидели всегда — их плечи касались, лампа горела. Но сегодня она не могла читать. Смотрела на страницу и не видела слов.

— Элара, — сказал он тихо.

— Читаю.

— Нет, — сказал он. — Ты смотришь на одну страницу двадцать минут.

Она закрыла книгу.

— Что случится в столице? — спросила она.

— Встречусь с Таем. Разберусь с делами.

— Какими делами, Кейран.

Молчание.

— Я вернусь, — сказал он.

— Это не ответ.

— Нет, — согласился он. — Но это правда.

Она смотрела на огонь в камине. Думала: он уедет и не скажет зачем. Думала: это то, как всё началось — он не говорил, она не знала. Думала: я привыкла верить ему, и это хорошо или плохо — она не знала ещё.

— Кейран, — сказала она, — я прошу тебя об одном.

— Что?

— Не делай ничего, — сказала она медленно, — что нельзя будет переделать. — Пауза. — Пожалуйста.

Он смотрел на неё, но не в глаза.

— Хорошо, — сказал он.

Она не знала, что именно она имела в виду — а он, кажется, знал, и это само по себе говорило многое.

Утром в воскресенье было холодно.

Карета стояла у ворот, лошади переступали, пар от их дыхания висел в морозном воздухе. Слуги выносили вещи. Корас стоял с бумагами.

Она вышла на крыльцо.

Кейран был уже одет по-дорожному — плащ, перчатки, сапоги. Он подошёл к ней. Смотрел на неё сверху вниз — серьёзно, с той прямотой, которая была в нём всегда.

— Слушайся Кораса в хозяйственном, — сказал он.

— Никогда не слушалась, — сказала она.

— Знаю. — Он чуть улыбнулся — краем рта. — Я еще раз напомнил ему, что ты права в вопросах фермы. Он будет покладистее.

— Спасибо.

Пауза.

— Элара, — сказал он.

— Да?

Он смотрел на неё — долго, с чем-то, что она не могла до конца прочитать. Потом поднял руку и убрал прядь с её лица — просто, осторожно.

— Не езди одна слишком далеко, — сказал он тихо.

— Это невозможно выполнить при моих маршрутах.

— Знаю, — сказал он. — Всё равно.

Он наклонился и поцеловал её — не торопливо, по-настоящему, как целуют, когда уезжают и не знают когда вернутся. Она ответила — и почувствовала его руки на её плечах, тёплые даже через плащ.

Потом он отстранился.

— Вернусь, — сказал он.

— Я буду здесь, — сказала она.

Он сел в карету. Дверца закрылась. Корас дал сигнал, кучер тронул лошадей.

Она стояла на крыльце и смотрела, как карета идёт по аллее — мимо лип, мимо ворот, мимо поворота, за которым дорога уходила в лес. Смотрела, пока не исчезла.

Тишина.

Снег лежал на всём — на саду, на крыше конюшни, на воротах. Мороз щипал щёки.

Она стояла и думала.

Думала: есть дела, которые не закрыл. Думала: вина на его лице, которую он не прятал достаточно хорошо. Думала: объясню когда вернусь— почему не сейчас? Что мешало сейчас?

Думала о том, каким он был последние недели — настоящим, живым, тем, которому она начала верить. Думала о его руке на её руке у реки. О снеге в саду, который они смотрели вместе. О конюшне на рассвете. О библиотеке и его плече рядом.

Думала: всё это было. Это не придуманное.

И тут же — тихо, из угла, куда она не смотрела специально, — другое: а что, если это снова капкан? Что, если она снова убедила себя? Что, еслидела, которые не закрыл— это что-то, что изменит то, что было?

Она не знала.

Именно это было невыносимее всего — не знать. Стоять на крыльце в мороз и не знать.

Корас подошёл, встал рядом.

— Прикажете что-нибудь, госпожа?

Она посмотрела на него.

— Прикажи подать чай в кабинет, — сказала она. — Я буду работать.

— Да, госпожа.

Она вошла в дом.

В кабинете — его кабинете, они работали здесь вместе иногда — она села за стол. Взяла бумаги. Открыла счета.

И сидела, глядя на цифры, которые не складывались — не потому что были неправильными, а потому что в голове было другое.

Думала: я привыкла к нему. Слишком привыкла. Привыкла к его теплу, к его голосу в доме, к тому, что он появляется там, где она есть. Тело помнило его — остро, физически, в том конкретном смысле, который она не могла и не хотела игнорировать. Хотела, чтобы он был рядом.

И именно это было страшно.

Не его отъезд. А то, что его отъезд был так ощутим.

Она отложила перо.

Встала. Подошла к окну — смотрела на аллею, по которой ушла карета. Пусто. Только следы полозьев на снегу.

Думала: я графиня Астерн. У меня есть ферма, которую строят. Мельница, которая работает. Деревни, которые знают меня по имени. Тоше, который ждёт в конюшне. Лес, который я знаю уже наизусть.

Думала: этого достаточно. Это моё, это настоящее, это никуда не денется.

Думала, тихо, честно: но его не хватает. Уже — не хватает. И он уехал час назад.

Это было неудобной правдой.

За окном снег лежал ровно, нетронуто. Лес стоял тёмный, плотный.

Она вернулась к столу.

Взяла перо.

Написала в блокноте — не счета, просто слова, которые надо было куда-то деть: есть дела, которые не закрыл. Объясню когда вернусь.

Смотрела на это.

Потом написала ниже: ферма. крыша западного крыла. письмо Лите. цены на весенний рынок.

Дела. Её дела. Настоящие, конкретные, требующие рук и головы.

Она начала работать.

Но в комнате было тихо — той тишиной, в которой слышно отсутствие.

Две недели без него прошли иначе, чем она ожидала.

Она ожидала — если честно с собой — что будет легче. Что вернётся то спокойное одиночество, которое было в первые недели в усадьбе, когда она строила свой ритм, свой день, своё пространство. Когда усадьба была её и только её, и это было хорошо — просторно, свободно, без необходимости думать о ком-то ещё.

Не вернулось.

Дом был тот же — те же комнаты, те же коридоры, тот же сад за окном. Но что-то в нём изменилось, и изменение это было не в стенах, а в ней. Она ходила по кабинету и замечала его вещи — книгу, которую он оставил открытой и не закрыл, перо у чернильницы, шарф на вешалке у двери. Маленькие следы присутствия, которые говорили: здесь был человек. Этот человек уехал.