Она сидела долго.

Потом перестала плакать — так же внезапно, как начала. Вытерла лицо рукой. Посмотрела на ростки мяты у своих пальцев.

Встала.

Утром она написала ему.

Коротко. Ровно. Без лишнего:

Кейран. Была гостья — твоя знакомая Камилла Рейс. Ферма стоит. Травяная мастерская работает. Тоше здоров.

Перечитала.

Добавила последнюю строчку — потому что это было честно и потому что она не умела не быть честной, это было в ней прочнее обиды:

Жду тебя.

Запечатала. Отдала.

Потом пошла в оранжерею — работать. Земля ждала. Ростки ждали. Это было её, настоящее, никуда не девшееся.

Он ответил через два дня.

Письмо было длиннее всех предыдущих.

Элара. Я знаю, что она приехала. Мне написал Корас — сразу, в тот же день. Я должен был предупредить тебя сам. Не предупредил — это моя вина, и я не буду объяснять, почему, потому что объяснения сейчас не то, что нужно.

Камилла говорила тебе правду — частично. Разница есть, и она важна. Всё изменилось. Когда вернусь — скажу всё. Прошу об одном: подожди. Не суди по тому, что сказала она, пока не услышала меня.

Возвращаюсь к двадцатому.

Она читала письмо у окна оранжереи — снаружи шёл снег, мягкий, декабрьский, и в стеклах оранжереи он отражался как-то особенно — тихо, многократно.

Камилла говорила правду — частично.

Значит — была правда. Письмо было настоящим. Что-то там было — что именно, она не знала, но что-то. Камилла приехала с целью. Цель была — чтобы Элара ушла или по крайней мере усомнилась. Человек с такой целью выбирает слова тщательно.

Но письмо было его почерком. Искоро увидимсяон написал сам.

Она вышла в оранжерею, встала у ящика с мятой. Опустила ладони на землю.

Магия пришла — тихая, живая, знакомая. Земля знала её руки уже хорошо.

Она думала: он вернётся к двадцатому. Остается пять дней. Она будет работать эти пять дней — ферма, мастерская, счета. Будет ездить верхом утром с Тоше. Будет жить так, как жила до него, — потому что умела.

А когда вернётся — поговорит. Услышит. И решит.

Не сейчас. Не в темноте оранжереи с солёными щеками. Потом — при свете, глядя ему в глаза, слушая то, что он скажет.

Она умела читать людей. Проверит — умеет ли.

Ростки мяты тянулись к её рукам — тихо, терпеливо, как тянется всё живое туда, где тепло.

Снаружи шёл снег. До двадцатого — пять дней.

Он приехал двадцатого, как обещал.

Элара была в оранжерее, когда услышала звук кареты у ворот. Не побежала — продолжала работать ещё несколько минут, пересаживала молодые ростки зверобоя в отдельные горшки, аккуратно, по одному. Руки делали привычное. Голова была тихой — той тишиной, которую она выстраивала пять дней намеренно, как выстраивают стену. Не из злости. Из необходимости.

Потом сняла перчатки. Вытерла руки. Вышла. Он стоял на крыльце — в дорожном, со снегом на сапогах, разговаривал с Корасом. Обернулся, когда она вышла.

Смотрел на неё.

Она смотрела на него.

Несколько секунд — просто так, молча, как смотрят, когда не знают ещё, каким будет этот разговор.

— Приехал, — сказала она.

— Приехал, — сказал он.

— С дороги устал, наверное. Корас поможет, всё приготовили.

Она повернулась и пошла обратно в оранжерею.

За спиной — тишина. Потом его шаги — но не за ней. В дом.

Ужин был тихим.

Корас подал, что было, — хорошо подал, постарался. Они сидели за столом, ели. Он говорил — про дорогу, про столицу, про Тая, который передавал какое-то приветствие. Она отвечала — коротко, по существу. Не грубила. Просто — коротко.

Он попробовал иначе.

— Ферма поднялась хорошо, — сказал он. — Я посмотрел по дороге от ворот. Быстро строят.

— Хорошие мастера, — сказала она.

— Ты сама выбрала?

— Да.

— И конструкцию тоже сама?

— С Корасом. Он знает местный материал.

Пауза.

— Оранжерея, — сказал он. — Я слышал — ты восстановила.

— Частично. Ещё работы на месяц.

— Что выращиваешь?

— Лечебные травы. Мята, мелисса, тысячелистник. К весне добавлю ещё.

— Для мастерской?

— Для мастерской и для продажи. Зимой свежие травы в цене.

Он слушал — внимательно, как умел. И пристально наблюдал, пытался зацепиться за какую-нибудь эмоцию, но не находил. Она это видела краем взгляда и не позволяла себе смягчаться. Видела, что он не мог решиться на разговор и не хотела помогать.

После ужина он встал — подошёл к ней, пока она складывала бумаги на краю стола. Встал близко, как вставал всегда. Положил руку на её плечо.

Она отступила на шаг. Негромко, без слов. Просто — вышла из-под руки.

Пауза.

— Элара, — сказал он.

— Нет. Теперь я устала, — сказала она. — Спокойной ночи.

Ушла.

На следующий день он попробовал дотянуться до неё через дела.

Пришёл на ферму — она была там с мастером, обсуждали кровлю. Встал рядом, слушал. Спросил что-то по существу — про угол наклона, про снеговую нагрузку. Она ответила. Они говорили с мастером втроём, и это было нормально, почти как раньше.

Потом мастер ушёл. Они остались вдвоём у недостроенной стены.

— Ты хорошо всё рассчитала, — сказал он.

— Я методична.

— Я знаю. — Пауза. — Элара…

— Не сейчас, — сказала она. — Здесь не место.

Вечером она задержалась в травяной мастерской — дольше, чем надо было, дольше, чем обычно. Сата и Ормэ ушли засветло, она осталась одна, перебирала сухой зверобой, связывала в пучки. Монотонная работа. Голова молчала.

Он пришёл и туда.

Постоял в дверях, посмотрел.

— Я жду тебя к ужину, — сказал он.

— Поешь без меня. Я буду ещё здесь.

— Сколько?

— Не знаю.

— Элара.

Она подняла взгляд. Смотрела на него — в дверях, в полутьме мастерской, в свете одного фонаря. Лицо у него было серьёзным. Устало немного — дорога или что-то другое.

— Я слышу тебя, — сказала она. — Я не глухая. Просто не готова.

— Когда будешь готова?

— Не знаю.

Он молчал секунду. Потом:

— Я буду в библиотеке. Когда захочешь — приходи.

Ушёл.

Она смотрела на дверь ещё долго после того, как он ушёл.

Потом вернулась к зверобою. Опять решение за ней. И снова он подождет, как умеет, как планировал и рассказывал своей любовнице.

Она пришла в библиотеку в девять вечера. Решилась.

Он сидел там, как сказал — с книгой, которую, кажется, не читал. Поднял взгляд, когда она вошла. Ничего не сказал.

Она села в кресло напротив. Сложила руки на коленях.

— Говори, — сказала она.

Он отложил книгу.

Смотрел на неё — долго, с тем выражением, которое она не могла до конца читать. Потом заговорил — ровно, без предисловий:

— Камилла — моя любовница. Была. Давно, несколько лет. Я не планировал это заканчивать, когда ехал к твоему отцу. Брак был обязательством, которое не касалось того, что было у меня в столице. Я так думал.

Элара слушала. Руки на коленях — спокойные, неподвижные.

— Письма, которые она тебе показала, — настоящие, — продолжал он. — Я написал их. То, что в них написано — я так думал тогда. За три дня до свадьбы, когда злился. — Пауза. — Это не оправдание. Я думал так — значит, думал.

— Обуздать её будет интересно, — сказала Элара тихо.

Он не отвёл взгляд.

— Да, — сказал он. — Именно это. И это правда.

Тишина.

— Продолжай, — сказала она.

— В столицу меня вызвал Тай — это правда. Но не только Тай. Я знал, что Камилла ждёт объяснений. Когда я приехал сюда и… — он остановился, — и когда всё изменилось — я не знал, как это объяснить ей. Я откладывал.

— Ты писал ей, что скоро увидитесь, — сказала Элара.

— Да.

— Уже после охотничьего дома. После нашей близости.

— Да.

Она смотрела на него.

— Тай узнал, — сказал Кейран. — У него свои источники в столице, ты понимаешь. Он узнал, что Камилла говорит о тебе — в обществе, на приёмах. Говорит, что бедняжке надо узнать правду, что она хочет поехать объяснить тебе положение дел. Тай написал мне сразу. Я пытался перехватить её — ехал к ней, требовал вернуть письма. — Пауза. — Она отказала. Сказала, что вернёт письма, если я продолжу отношения. Я отказал. Тогда она уехала.