Он молчал.

— И ты делал всё правильно, — продолжала она. — Яблоня, разговоры про магию, библиотека, охотничий дом. Ты умеешь разговаривать, ты умеешь слушать, ты умеешь быть рядом так, что человек думает — вот. Вот это настоящее. — Голос у неё был ровным. Она следила за ним тщательно. — Самое страшное — не то, что ты это делал. Самое страшное — что я поверила.

Он не двигался. Смотрел на неё.

— Я стояла в охотничьем домике под дождём, — сказала она, — и твоя рука лежала на моей руке, и ты говорил про запах горелого дерева с детства, и я думала — вот человек. Настоящий. Который выбрал именно меня. — Она остановилась на секунду. — Ты же понимаешь, что это значило. Не потому что я наивная. Я не была уверена, что меня вообще когда-нибудь выберут. Не потому что положено — а потому что захотят именно меня.

Что-то изменилось в его лице.

— И это было так хорошо, — сказала она, — что я забыла, с чего всё началось. Забыла, что ты ехал по договоренности отцов. Забыла, что там было всё частично из мести. Забыла про письма каждую неделю. Просто — забыла. Потому что охотничий домик был настоящим, и первая ночь была настоящей, и ты не одна — это я до сих пор слышу.

Она замолчала.

Двор был тихим. Яблоня над ней стояла голая — терпеливая, как и та, у которой он учился чувствовать магию. Снег лежал ровно.

— Я не прошу тебя объяснять, — сказала она наконец. — Ты объяснял. Я слышала. — Пауза. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я это помню. Всё — и хорошее, и то, с чего началось. Обе вещи одновременно. — Она посмотрела ему прямо в глаза. — И ты это тоже помни, когда будешь говорить про права мужа и про возвращение домой.

Тишина.

Долгая, настоящая тишина, в которой не было ни слова — потому что слов не было. У него не было аргументов. Она видела это — первый раз за всё время, что знала его, у него не было что сказать.

Он стоял и смотрел на неё.

На его лице было что-то, что она не видела раньше — или видела, но не называла. Что-то уязвимое, некрасивое, не то лицо, которое носят публично. Что-то, что бывает у человека, который понял что-то важное про себя и это понимание неприятно.

— Элара, — сказал он наконец. Тихо.

— Да.

— Мне нечего сказать, — сказал он. — Не потому что нечего — потому что всё, что я скажу, будет меньше того, что ты сказала.

Она смотрела на него.

— Я знаю, что это началось неправильно, — сказал он. — Я знаю, что письма были. Я знаю, что ты слышала разговор у конюшни и что это была правда. — Пауза. — И я знаю, что охотничий домик тоже был правдой. Обе вещи одновременно — ты права. — Он смотрел прямо. — Я не знаю, как одно существует рядом с другим. Но существует.

— Я знаю, — сказала она. — Я жила с этим несколько недель.

— Да, — сказал он.

Молчание снова — другое, чем раньше. Не острое. Просто — тихое.

— Возвращайся, — сказал он. — Не потому что ты жена. Потому что я прошу. Я хочу этого. Ты говоришь со мной, ты в месте, которое я проверил первым делом — ты хотела, чтобы я тебя нашел. Я вернулся в усадьбу, тебя там не было, твоя записка… Я нашел ее только утром, когда скинул со стола всё, что там было. Под книгой лежала твоя записка. Я не мог дышать с момента, когда понял, что ты уехала.

Пауза.

— Речь не про меня. Я знаю, что тебе было больно. Этого всего не должно было случиться. Это была игра, легкая, интересная, когда мы подходим все ближе и ближе друг к другу. Я был уверен, что ты всё поняла, когда я вернулся из столицы и ты пришла ко мне сама - я был уверен, что ты всё поняла!

Она смотрела на него долго.

Думала: я устала. Это было честно — она устала бегать, устала прятаться, устала жить у Марин с этим вопросом, который не закрывался. Устала от парка с боковыми аллеями и от того, что проверяла звук у зелёной двери.

Думала: это не значит, что я простила. Это значит — устала.

Думала: может быть, это одно и то же. Может быть, нет.

— Хорошо, — сказала она наконец.

Он смотрел на неё — без торжества. Просто смотрел.

— Мне нужно собраться, — сказала она. — Попрощаться с Марин. Завтра утром.

— Я подожду, — сказал он.

— Я знаю, — сказала она. — Ты умеешь ждать.

Вечером она сидела с Марин у камина.

Марин налила им обеим — что-то тёплое, с мёдом и травами, её собственный рецепт. Они сидели молча какое-то время, и молчание было хорошим — таким, которое не надо заполнять.

— Уезжаешь завтра, — сказала Марин. Не вопрос.

— Да.

— Правильно?

Элара смотрела на огонь.

— Не знаю, — сказала она. — Честно — не знаю. Но устала не знать на бегу. Лучше не знать на месте.

Марин кивнула.

— Разумно, — сказала она. — По-своему.

— Марин, — сказала Элара, — спасибо. За комнату. За работу. За то, что не задавала лишних вопросов.

— У меня хватает своих, — сказала Марин. — Чужие неинтересны.

Они допили. Марин встала — пошла к себе, остановилась в дверях.

— Элара, — сказала она.

— Да?

— Ты умеешь многое, — сказала Марин просто. — Больше, чем думаешь. Это не изменится — где бы ты ни жила.

Она ушла. Элара осталась у камина.

Думала про слова Марин — это не изменится. Думала: мельница, ферма, дорога. Деревня с больными детьми, колодец, заклятие очищения. Постоялый двор и корни вяза. Грабители и вода из канавы в воздухе. Три недели в лавке, травы, которые она чувствовала насквозь.

Это всё было её — сделанное, настоящее, никуда не девшееся.

Он не мог это забрать. Никто не мог. Она встала. Пошла в свою комнату — маленькую, с окном во двор, с яблоней за стеклом. Собрала вещи — те же, что привезла. Блокнот. Травяной набор. Смена одежды. Книга, которую дала Марин и которую она не успела дочитать — оставила на столе.

Утром — конюшня. Тоше встретил её как всегда, мордой в плечо.

— Едем домой, — сказала она.

Он фыркнул — вопросительно или утвердительно, она не разобрала.

Дарвен пришёл проститься — неожиданно, в восемь утра..

— Значит, всё же уезжаете, — сказал он.

— Уезжаю.

— В правильную сторону?

— Надеюсь, — слегка улыбнулась она.

Он смотрел на неё с тем выражением, которое у него бывало редко — без иронии, просто серьёзно.

— Элара, — сказал он, — вы умная женщина. Может быть, слишком умная для некоторых вещей. — Пауза. — Иногда полезно позволить себе не знать всего наперёд.

— Это трудно, — сказала она.

— Знаю, — сказал он. — Зато интересно.

Он пожал ей руку — по-мужски, крепко. Ушёл. Кейран ждал у лавки. Сам был верхом, карета стояла чуть поодаль — для вещей, наверное, или для неё, если она захочет. Она вышла с сумкой. Он спешился.

Смотрели друг на друга.

— Готова? — спросил он.

— Почти, — сказала она.

Оглянулась на зелёную дверь. Марин стояла на пороге — в фартуке, с руками, которые умели работать. Смотрела на неё. Элара подошла. Обняла её — быстро, крепко. Марин ответила — тоже крепко, по-деловому, без лишнего.

— Пиши, — сказала Марин.

— Напишу.

Она вернулась к лошадям, вскочила в седло. Посмотрела на него сверху вниз.

— Едем? — спросила она.

Он сел на Марта.

— Едем, — сказал он.

Они выехали с Травяной улицы на широкую дорогу. Столица провожала их шумом и запахами и утренним светом, который бил между домами косыми полосами, — декабрьский свет, короткий, ценный именно потому что короткий.

Она ехала и думала.

Думала: я возвращаюсь. Не потому что он убедил. Не потому что простила. Потому что устала, и потому что там моя оранжерея, и потому что разговор надо заканчивать на месте, а не в бегах.

Тоше шёл рядом с Мартом — привычно, плечо к плечу. Лошади не разбирались в сложных историях. Они просто шли. За городскими воротами открылась дорога — длинная, зимняя, с лесом по обеим сторонам.

Элара выпрямила спину. Впереди — усадьба. Три дня пути. Рядом — он. Она не смотрела на него. Смотрела вперёд, на дорогу. Но знала — он тоже смотрит вперёд.