— Ты моя, Элара, моя, моя, — повторял он ритмично вместе с движением члена внутри неё. — Ты теперь полностью моя. Привыкай к этому ощущению.

Затем он повернул её на бок, поднял её ногу и снова вошел в нее, лаская рукой клитор. Ласка была сначала нежная, а затем он уже всеми пальцами кружил по её горошинке, надавливая в ритм своему движению в ней. В этот раз оргазм пришел у обоих сразу, он крепко обнял её не выходя из её тела.

Они лежали и восстанавливали дыхание. Он всё ещё крепко обнимал девушку. И всё ещё был в ней. И это было так, как должно быть, как будто всегда было так.

Его тепло было везде — его магия, которую он не сдерживал, или не мог, она не знала. Тепло шло от его рук, от его кожи, окутывало её, как горячая вода, как солнце. Её магия отзывалась — вода тянется к теплу, это закон природы, не её решение. Они чувствовали это оба.

— Твоя магия, — сказал он в темноте, — это как…

— Не говори, — сказала она. — Я знаю.

— Красиво, — сказал он всё равно.

Она повернулась и спрятала лицо в его плечо.

Потом было что-то, чему она не могла найти слова — не тогда, не в страсти, только потом, когда лежала рядом с ним и слушала, как успокаивается его дыхание, как стихает её. Что-то похожее на то, что она искала давно — не в нём, в себе. Ощущение, что ты на месте. Что вот здесь, в этой точке — правильно.

Не идеально. Не без вопросов. Просто — правильно.

— Элара, — сказал он в темноту.

— Тихо, — сказала она.

Он замолчал. Она лежала и слушала реку за окном — тихую, постоянную. Его рука лежала у неё на плече — тяжёлая, тёплая.

— Хорошо, — сказала она наконец.

— Что хорошо?

— Всё, — сказала она. — Просто — хорошо.

Он ничего не ответил. Но рука на её плече стала чуть теплее.

Утром она проснулась до рассвета и была полна сил. Тихо оделась, тихо вышла — он спал, и она несколько секунд стояла у двери и смотрела на него. Его лицо в предрассветном свете было спокойным — без дневной закрытости, без власти и расчёта. Просто человек, который спит. Это было неожиданно трогательно, и она почувствовала что-то нежное и немного пугающее одновременно — то чувство, которое бывает, когда понимаешь, что кто-то стал тебе небезразличен глубже, чем ты планировала.

Она пошла в конюшню.

Тоше встретил её как всегда — мордой в плечо, требовательно, с видом существа, которое ждало и теперь хочет признания этого факта.

— Да, рано, — сказала она ему. — Знаю.

Она взяла щётку, начала чистить его — не потому что надо было чистить, а чтобы сделать приятное

Первое утро после той ночи она встала до рассвета.

Тихо оделась, тихо вышла — он спал, и она несколько секунд стояла у двери и смотрела на него. Его лицо в предрассветном свете было спокойным — без дневной закрытости, без власти и расчёта. Просто человек, который спит. Это было неожиданно трогательно, и она почувствовала что-то нежное и немного пугающее одновременно — то чувство, которое бывает, когда понимаешь, что кто-то стал тебе небезразличен глубже, чем ты планировала.

Она пошла в конюшню.

Тоше встретил её как всегда — мордой в плечо, требовательно, с видом существа, которое ждало и теперь хочет признания этого факта.

— Да, рано, — сказала она ему. — Знаю.

Она взяла щётку, начала чистить его — не потому что надо было чистить, а чтобы сделать приятно коню и спокойно себе — привычные движения, которые всегда приводили мысли в порядок. Пахло сеном и лошадиным теплом и немного — кожей от сбруи. Этот запах она любила, он был одним из первых, который стал своим в этом мире.

Думала о ночи.

Не с тревогой — с тем тихим изумлением, которое бывает, когда что-то выходит иначе, чем ожидала, и иначе — это лучше. Она ожидала неловкости, ожидала своей собственной закрытости, которая всегда вставала между ней и людьми. Неловкость была — в начале, и они оба смеялись над ней, тихо, и смех разогнал её быстро.

Закрытости не было. Он не позволил ей закрыться даже на секунду. Это было удивительно.

Скрипнула дверь.

Кейран вошёл в конюшню — одетый, немного взъерошенный. Остановился, увидев её. Посмотрел — с тем особым выражением, которое она запомнила и которое говорило больше, чем слова.

— Ты ушла, — сказал он.

— Я всегда встаю рано.

— Я знаю, — сказал он. — Но ты ушла.

Он взял щётку для своего коня. Конь потянулся к нему сразу. Они работали рядом молча, и тишина была хорошей — такой, в которой не надо ничего говорить.

Потом он подошёл к ней — с той уверенностью, которая в нём была всегда, только сейчас она не раздражала, а была частью него, которую она приняла. Взял щётку из её рук, отложил, повернул её к себе.

Она подняла взгляд. Смотрел на неё — серьёзно, тепло, без слов. И поцеловал — нежно, но твёрдо, как что-то абсолютно точно и окончательно своё.

— Я всё ещё хочу тебя. — Сказал он и начал поднимать её платье. — Позволишь здесь и сейчас?

— Но Кейран! — ахнула она, когда он прижал её к стене и поднял её ногу, быстро расстегнул штаны, высвободив свой член.

— Да или нет, Элара? Говори! — прохрипел он, касаясь горячим членом её уже влажного входа.

— Да, я хочу этого, — она даже не понимала, её ли это решение, или её тела, которым управляет он.

Кейран сразу вошел в неё, вызвав у девушки резкий выдох, и начал методичные движения, входил и выходил, целуя девушку, покусывая её губы. Это было не как ночью, это было грубо и резко, но ей нравилось, нравилось! Она вспомнила, что в это время кто-нибудь может войти и увидеть их, но риск вызывал ещё больше желания, так что её ноги ослабли. Она упала бы, если бы он не прижимал ее к стене одной рукой и не накачивал членом внизу, а языком вверху. Наконец эта гонка закончилась ярким оргазмом обоих. Он вышел из неё и прижал её к себе, быстро поправив её платье и свои брюки. Оба успокаивали дыхание.

Внезапно Тоше выразительно ткнул их обоих мордой — он был лошадью с мнением и считал, что незаконченная чистка его и так блестящей спины важнее всего остального.

Она засмеялась. Он тоже.

— Твой конь, — сказал Кейран, — абсолютно невозможен.

— Он прав, — сказала она, подбирая щётку. — Нам надо ехать.

Они оседлали лошадей вместе и выехали в рассвет.

Несколько недель шли так — и Элара, которая привыкла считать дни по сделанным делам, вдруг обнаружила, что считает иначе.

По завтракам вдвоём, когда он читал бумаги и иногда зачитывал ей что-то вслух, а она отвечала, не поднимая взгляда от блокнота, и они говорили про дела и иногда не про дела.

По вечерам в библиотеке — она читала, он работал, и магическая лампа горела между ними, и иногда он смотрел на неё дольше, чем надо для чтения.

По прогулкам верхом — каждое утро, вместе теперь, по лесу и вдоль реки, и она показывала ему тропинки, которые открыла за эти недели, и он показывал ей места, которые помнил с детства, когда приезжал сюда с отцом.

По тому, как он появлялся там, где она была — не случайно, она уже поняла, что случайностей в его поведении немного, — и работал рядом, или просто был рядом, или говорил что-то, что она запоминала.

Корас смотрел на это всё с видом человека, который давно работает с людьми и умеет не комментировать то, что не его дело. Слуги — те переглядывались, улыбались и молчали, и в молчании их было что-то тёплое.

Однажды вечером она разбирала счета в кабинете — Корас принёс бумаги по итогам продажи масла, цифры были хорошие, лучше, чем она планировала.

Кейран вошёл, заглянул через плечо.