Элара засмеялась — первый раз за десять дней по-настоящему, не вежливо, не коротко.

Написала обратно длинное письмо — про лес, про реку, про Кораса и его брови, про мельницу и дорогу. Про Тоше — подробно, с тем, как он ткнул её в плечо, когда увидел, и как пьёт из ручья в лесу. Про сад, который надо приводить в порядок.

Про него — ничего.

Лита поймёт. Лита всегда понимала, где не надо спрашивать.

Прошло две недели.

За эти две недели Элара успела: починить мельницу (мастер оказался хорошим, управились за четыре дня), осмотреть все деревни в округе, договориться с кузнецом о подковах для лошадей по новой цене, начать переговоры о маслобойке с деревенским старостой, который смотрел на неё с изумлением и постепенно переходящим в уважение, и найти в подвале восточного крыла запас старых черепиц, которых хватало на половину крыши.

Каждый день она ездила верхом — утром, в рассвет. Каждый вечер сидела у окна с блокнотом. Каждую ночь засыпала лучше, чем предыдущую.

Это была хорошая жизнь. Практичная, насыщенная, с ощущением движения вперёд.

И всё равно — по вечерам, когда блокнот был закрыт и свеча горела и за окном темнел сад — всё равно оставалось то, что она не записывала.

Он.

Она думала о нём без злости — злость прошла первой, как всегда проходит острое. Осталось что-то более тихое и поэтому более неудобное. Что-то похожее на вопрос, который она не знала, как сформулировать.

Что было настоящим?

Разговор в библиотеке — был? Яблоня — была? То, как он слушал её про мельницу, как сказалэто логичнобез улыбки превосходства — это было настоящим или инструментом?

И — под этим, глубже — ночь на постоялом дворе. Его взгляд, когда он увидел её с распущенными волосами. Тепло его магии в воздухе. Его пальцы на ней. То, что она чувствовала — против воли, против здравого смысла, против всего, что знала про капкан и яблоню.

Это тоже было настоящим. Желание — настоящее. Его и её.

И то, что он не взял — отступил, сказаля знаю— что это было?

Она не знала. Может быть, узнает когда-нибудь. Может быть — нет.

Она закрывала блокнот, гасила свечу и ложилась спать. Завтра — сад. Надо было начать с яблонями до первых морозов. Это она умела.

Остальное — посмотрим.

Октябрь пришёл всерьёз.

Утра стали такими холодными, что пар от дыхания Тоше висел в воздухе белыми облаками, и Элара куталась в старый шерстяной плащ, который нашла в кладовой и немедленно присвоила — тёмно-зелёный, немного великоватый, пахнущий чем-то смолистым и давним. Корас смотрел на плащ с выражением человека, который хочет что-то сказать, но выбирает молчание. Она оценила этот выбор.

Каждое утро — одно и то же: конюшня, Тоше, лес, река.

Лес к октябрю стал другим — золотым и медным и тёмно-рыжим, с запахом прели и первых морозов, с листьями, которые шли под копыта мягко, без звука. Она ехала медленно, запоминала — она всё ещё запоминала этот лес, он был большим и не давался сразу, открывал по тропинке в день.

В то утро она поехала к реке.

Октябрьская река была совсем другой, чем в первые дни — темнее, быстрее, с холодом, который чувствовался даже с берега. Купаться было уже невозможно, но она всё равно приходила — сидела у воды, пускала магию, слушала.

Тоше пасся за спиной. Она сняла плащ — жарко стало от езды — и осталась в простой рубашке и юбке, волосы распустила, потому что заколки давили, а здесь всё равно никого.

Никогда никого.

Она зашла в воду по щиколотку — холодная, обжигающая, живая — и стояла так, подобрав юбку, смотрела на течение. Магия шла легко, привычно — река уже знала её, она уже знала реку. Хорошо.

Сзади хрустнула ветка.

Тоше не хрустит ветками. У Тоше другой звук — она знала его шаги как своё дыхание.

Она обернулась.

На берегу, в нескольких шагах, стоял Кейран. Уже спешился, конь был привязан где-то за деревьями. Стоял в дорожном плаще, с дорожной пылью на сапогах, очевидно только что с дороги — и смотрел на неё. Она не знала, сколько он так смотрел. На её мокрые ноги в воде, на поднятую юбку, на распущенные волосы, которые ветер трогал и перебирал без спроса.

Смотрел так, как смотрел тогда — у озера, в первый раз. С неприкрытым огнем в глазах. Огнем, который как будто не должен никого стеснять, когда между людьми нет запретных тем.

Она стояла в воде и смотрела на него, и несколько секунд они оба молчали.

— Вы, — сказала она наконец.

— Я, — согласился он.

— Вы ехали мимо или специально?

— Специально, — сказал он. — Это моя усадьба.

— Тогда почему через лес к реке, а не через ворота?

— Конь захотел к воде, — сказал он.

Это была ложь — она слышала это по голосу — но ложь необязательная, не злая, просто первое, что пришло. Она вышла из воды — холодный воздух сразу взялся за мокрые ноги — и опустила юбку.

— Вы не предупредили, что едете.

— Я не знал, что нужно предупреждать.

— Вы уехали через день после свадьбы, — сказала она. — Без даты возвращения. Я решила, что увижу вас нескоро.

— Дела закончились раньше, — сказал он.

Она смотрела на него. Он смотрел на неё — и она видела то, что видела на постоялом дворе, то, что он не успевал убирать, когда заставал её врасплох. Тёмное и горячее. Живое.

Она взяла плащ с камня, набросила на плечи.

— Когда приехали? — спросила она.

— Час назад. Корас сказал, что вас надо искать в лесу.

— Корас болтает лишнее.

— Корас беспокоится, — сказал Кейран. — Я тоже.

Она посмотрела на него.

— Обо мне?

— О том, что моя жена каждое утро ездит одна в лес, — сказал он. — Да.

— Я ездила одна в лес каждый день, — сказала она. — Ещё до вас. Ничего не случалось.

— Здесь другой лес. Вы его не знаете.

— Знаю уже, — сказала она. — Три недели — достаточно. — Она взяла Тоше за повод. — Поедем? Или вы собирались остаться у реки?

Он смотрел на неё секунду — с тем выражением, которое она так и не научилась читать до конца. Потом взял своего коня.

Они поехали рядом.

Лес между ними был тихим.

Она ехала и чувствовала его присутствие — справа, чуть позади, потому что тропинка была узкая. Чувствовала так же, как чувствуют тепло от огня — не видишь, но знаешь, что рядом. Его магия была такой: тёплой, живой, чуть настойчивой, как огонь, который горит ровно, но всегда готов разгореться.

Она смотрела вперёд.

Думала: он приехал. Хорошо. То есть — просто факт. Факт, который надо принять и встроить в жизнь, которую она за три недели начала выстраивать. Надо успокоиться и принять. Это его усадьба, в конце концов.

Думала: он смотрел на неё у реки. Так же, как у озера в первый раз, — и в этом взгляде не было ничего от расчёта, это она умела отличать. Это было просто желание, прямое и некрасивое в своей прямоте.

Думала: и она смотрела на него. И тоже ничего не могла с этим сделать.

Предательское тело. Хоть бы постыдилось.

— Как мельница? — спросил он за её спиной.

Она чуть обернулась.

— Починили, — сказала она. — Три недели назад. Мастер из деревни Сосновка, хороший. Ось заменили, колесо выровняли. Работает как надо.

— Корас говорил.

— Что ещё говорил Корас?

— Что вы осмотрели все деревни за первую неделю. Что договорились с кузнецом. Что в подвале нашли черепицу. — Пауза. — Что маслобойка будет к зиме.

— Будет, — подтвердила Элара. — Договорилась со старостой. Он сначала смотрел как на диковинку, потом посчитал доход и перестал смотреть.

Кейран молчал секунду.

— Вы быстро, — сказал он.

— Я методична, — поправила она. — Это другое. Просто смотрю, что есть, что нужно, что можно сделать. В каком порядке. — Она выехала из леса на открытое место — усадьба была уже видна, тёмные камни за деревьями. — Крышу восточного крыла сделаем до снега. Дорогу в Малые Ясени уже подсыпали.

— Дорогу?